Энергичным шагом она поспешила к тяжело сопящему паровозу, на железное чудовище она бросила только мимолетный взгляд, но долго и испытующе смотрела в глаза машиниста. Этот почтенный человек немного удивился, когда его, как рентгеновским лучом, просверлили насквозь внимательным взглядом. Потом он сделал то, что показалось ему уместнее всего: пожал плечами. А жена доктора, рассмотрев, по-видимому, в его глазах серьезность и достоинство, лишенные легкомыслия и склонности к громким скандалам, побежала вдоль поезда, заглядывая во все купе. Наконец, после долгих колебаний, выбрала одно.
На собственных руках она внесла девочку в вагон. Утерев слезы, чтобы они не капали на слова, она обратилась к сидящим в купе:
— Послушайте, пожалуйста! Эта девочка одна едет в Варшаву! Одна! А потому одна, что она — сирота. Адрес у нее на груди, на картонной табличке. Еда в сумке. В Варшаве ее встретят... Пожалуйста, посмотрите за ней, позаботьтесь о ней... Пусть она не подходит к окну! И чтобы ее не продуло! А вас, пан, прошу не курить в купе! Ведь два часа вы можете потерпеть? О, вы, пани, выглядите так прилично. Присмотрите за ней... Не давайте ей фруктов, они, наверное, немытые, а мой муж говорит, что сейчас везде холера... Могу ли я надеяться на всех присутствующих?
— Хорошо, хорошо,— пробурчал кто-то от имени всего коллектива.
— Маленькая,—обратилась она к девочке.—Эти люди присмотрят за тобой. Но ешь только то, что я тебе дала, и ни у кого ничего не бери. Никому сейчас верить нельзя. Ага! А если тебе захочется (она наклонилась к уху Баси и объясняла ей что-то запутанное) — то скажи вот этой пани, и эта пани тебя отведет.
Нервический свисток паровоза и крики всех собравшихся у вагона дали знать жене доктора, что начинается последний акт.
Кто-то поднял девочку на руки, чтобы она могла выглянуть в окно.
Жена доктора хотела еще что-то крикнуть, но не могла. Что-то сдавило ей горло, и только взгляд ее был таким сердечным... таким сердечным... Хорошенькая светлая головка мелькнула, как блик от зеркальца. Казалось, что кто-то поставил цветок за окном вагона.
Когда ненасытный лес поглотил поезд, жена доктора еще стояла, глядя перед собой с печалью и словно бы с досадой.
— Пошли уж,— сказал доктор.
— Сначала прими какой-нибудь порошок для успокоения совести. У меня такое предчувствие, что мы послали этого ребенка на погибель, а моим предчувствиям можешь верить. Разве три года назад я не говорила тебе, что тебя ждет несчастье, и разве ты тогда как раз не
сломал себе ногу?
— Да, ногу я сломал, потому что на тротуаре лежала сливовая косточка. Почему же ты не предчувствовала, что кто-то будет есть сливы? Твои предчувствия — это все чепуха. Девочка доедет живой и здоровой, потому что у меня есть такое предчувствие.
— А почему те, кому ты послал письмо, ничего тебе не ответили?
— Прежде всего потому, что они — поляки, а поляки мало когда отвечают на письма, а кроме того, что они могли ответить?
— И Бася едет к таким дикарям, которые не отвечают на письма! Если кто-то не отвечает на письма, то он вполне может морить ребенка голодом и бить его за что попало. Ну, если бы я о чем-то таком узнала! Предупреждаю тебя, что я поеду в Варшаву, может, через месяц, чтобы убедиться, что там творится с девочкой. Чего этот тип от тебя хочет?
С униженным поклоном к врачу приблизился юноша, от которого одуряюще несло крепким одеколоном.
— Я как раз шел к вам,— проговорил он, волнуясь.— Вы бы не могли навестить мою бабусю?
— Я ведь у нее недавно был,— без энтузиазма ответил доктор.— Бабуся здорова, как гренадер.
— Может быть. Бабуся, однако, решила, что у нее солитер, потому что ее все время тошнит.
— Наверное, это не от солитера, а от этого одеколона, — пробурчала жена доктора.
— Это уже семьдесят седьмая выдумка в этом году,— сказал доктор.— Так чего она хочет?
— Какого-нибудь средства от тошноты. Бабуся уже второй день ничего не может в рот взять, кроме капусты и куска свинины. Вы не дадите рецепт?
— Дам,— нетерпеливо сказал доктор.— Подождите, сейчас я вам выпишу.
Он начал рыться в карманах и, найдя какую-то бумажку, стал быстро на ней писать, используя как подставку сумочку своей жены.
— Вот, до следующей болезни хватит...
Очумевший внук страдающей бабуси взял рецепт на какое-то безвредное лекарство и удивился, что на другой стороне написан какой-то варшавский адрес. Доктор же был известен своей рассеянностью. А сейчас он казался еще более рассеянным, чем обычно.
Важные слова
надо гравировать на меди,
а не писать на бумаге
Бася сидела в купе, как жаворонок среди филинов. Пассажиры в начале пути всегда взъерошены и только спустя какое-то время складывают перышки, чтобы взъерошить их снова, как только в купе войдет новый пассажир. Тогда все, будто сговорившись, замолкают и стараются отпугнуть пришельца. А поскольку все знают об этом обычае, то новичок и внимания не обращает на грозные мины и нахально занимает свободное место. Пассажиры всегда присматриваются друг к другу исподлобья, в соответствии с церемониалом, сохранившимся со времен изобретения железной дороги. Но сейчас все легкомысленно позабыли об этом благоразумном обычае, потому что дружно рассматривали девочку. Из взволнованного выступления жены доктора было известно, что эта малышка едет в Варшаву, а значит, незачем было спрашивать ее о цели поездки. Много, однако, в этом было невыясненных пунктов: отчего такой карапуз едет один, кто эта красноречивая дама, которая им грозила карой Божьей, откуда такая внезапная забота о ребенке, которого она назвала сиротой? Из этих вопросов вытекало, конечно, и еще несколько других.
В купе сидели две женщины и один мужчина. Бася, забившаяся в уголок, была четвертой. Женщины не выглядели важными дамами и отличались друг от друга разве что тем, что на одной была красная шляпка, а на другой — зеленая. Больше у них не было ярких отличительных черт, которые могли бы выделить их из толпы в сто тысяч женщин. У обеих были физиономии, смазанные маргарином улыбки, и привычки у них были одинаковые — не прошло и получаса, как обе вынули из корзиночек разные вкусные вещи и начали есть. Эта тема достойна внимания философов, но, насколько нам известно, ни один философ до сих пор не старался разрешить загадку: отчего путешествующие люди постоянно едят. Есть данные, что еда, особенно яйца вкрутую, эффективно сокращает время в пути и является отменным лекарством от дорожной скуки. Надо признать, что обе пани - и шляпка зеленая, и шляпка красная — ели с меньшим энтузиазмом, чем этого можно было ожидать. Таинственная девочка лишала их аппетита.
Напротив Баси, возле окна, сидел единственный в этом дамском купе мужчина. Было бы преувеличением назвать его выдающимся экземпляром. Не подлежит сомнению, что великий греческий скульптор Фидий не остановился бы при виде этой фигуры и не схватился бы за голову от восторга. Пан был очень толстый, и при каждом резком движении его заливала краска. На лице было написано отвращение ко всему свету и недовольство его устройством; взглядом, явно ядовитым, он посмотрел на обеих дам и пожал плечами, по чему можно было догадаться, что движение правого плеча предназначалось для красной шляпки, а левое перекосилось, чтобы оскорбить шляпку зеленую; следующий взгляд был тупым кинжалом, который пригрозил Басе убийством. Остальные взгляды, хмурые и окрашенные адской смолой, он справедливо поделил между окном, дверью, лампой, зеркалом и стоп-краном. Закончив эту ревизию, пан отгородился от жизни и ее мелких проблем и, равнодушный ко всему, с рвением, достойным лучшего применения, схватил лежащую возле него газету. Можно было ожидать, что через минуту газета под его взглядом затлеет и задымится или в ней начнут роиться сообщения о жутких убийствах и несчастных случаях. Этот чудной человек сильно напоминал железный заварной чайник, в котором булькает кипяток. Надо добавить, что он хоть и редко, но зато энергично скрежетал зубами.
Красная шляпка, заметив внутреннее беспокойство, которое раздирало странного человека, выразительно посмотрела на зеленую шляпку, которая вздохнула, словно желая сказать:
— Мир, моя пани, набит сумасшедшими!
Обе дамы тут же вычеркнули этого нелюдима из своего общества и, считая, что самое время заняться девочкой, приступили к расспросам:
— Может, снимешь пальтишко, дорогая,— предложила красная паприка.
— Да, да, тут очень жарко,— сообщил зеленый шпинат.
— Хорошо! — согласилась Бася.
Оба убийственных цвета склонились над ней, помогая ей снять пальтишко, и перед врагом всего света вдруг образовалось целое сборище. Он бросил на обеих дам взгляд, пропитанный серой, динамитом и отравляющим газом, после чего с треском смял газету, давая всему человечеству понять, что в таких условиях он читать не может.
— Мы ведь вам не мешаем! — едко сказала дама в красном.
— Это вам так кажется,— ответил мрачный человек.
Казалось, из его горла вышел не голос, а еж с растопыренными иголками.
— У ребенка есть свои права! — заявил шпинат.
— У ребенка нет никаких прав, потому что ребенок не имеет никаких обязанностей! — рявкнул мрачный человек.
Обе шляпки замечательных цветов обошли молчанием глубокое замечание медведя, так как их внимание отвлекло чтение таинственной таблички, висящей на крепком шнурке у девочки на груди.
— Это тот адрес...— шепнула паприка.
— Интересно, очень интересно! — шепнул в ответ шпинат.
Обе дамы прочитали несколько слов с нетерпеливым вниманием, даже увлеченно, однако тут же выразили друг другу свое разочарование. Фамилия и адрес не были чем-то исключительным.
— Так у тебя, маленькая, нет родителей? — спросила одна дама.
Бася посмотрела на нее, будто не понимая вопроса. Пан — грозовая туча ни с того ни с сего вдруг начал барабанить пальцами по стеклу, давая понять всем присутствующим, что в нем начинает ворочаться возмущенная печенка.
— Наверно, нет,— объяснила вторая дама — Ведь та пани говорила, что она сирота. А скажи, детка, та пани, которая тебя сюда привела, это твоя тетя?
— Тетя! — согласилась девочка.
Зеленое посмотрело на красное.
— Что за люди теперь, моя пани,— сказала дама даме. — Ближайшая родственница, а ребенка отпускает одного в далекую поездку. С карточкой, проше пани, посылает, как зайца... А кричать-то умеет, не дай Бог!
Черный человек без видимого повода впал в какую-то внезапную горячку, потому что рукой он проехался по волосам, нарушив их естественный ленивый покой, и начал сильно двигать челюстями, будто жевал кусок галоши или твердый ремень. Это было так занимательно, что Бася, посмотрев на него, не могла уже оторвать глаз от этого механизма. Вдруг, к непомерному удивлению обеих дам, настроенных на грусть, как печально играющие скрипки, она засмеялась чистым перламутровым смехом и пискнула:
— И я так!
Так как молодые особы прекрасно владеют обезьяньими способностями, она начала двигать челюстями, очень похоже морщить лоб, после чего, сорвав с головы беретик, провела ручкой по светлым волосам. Это была такая замечательная забава, что весь мир вместе с дамой зеленой и дамой красной уже не был достоин никакого внимания.
Человек-привидение на момент застыл и раскрыл глаза в изумлении и испуге, что девочка восприняла с восторгом, так как и она старалась придать своим глазкам дикое и пугающее выражение. Он скрипнул зубами, и Бася сделала то же самое, впрочем, плоховато и без нужного эффекта, потому что зубов у нее недоставало.
Человек-вампир вдруг напрягся и замер.
— Еще, еще! — просила девочка.
— Странный ребенок,— заявила красная шляпка.
— Сумасшедший ребенок! — крикнул человек-кладбище.— Что в этом удивительного? Девчонка!
Этим словом, которое он швырнул с презрением, он задел обеих дам, как раскаленным железом.
— Ну и что, что девочка? Что вам тут не нравится? Ребенку нельзя посмеяться?
— Можно, но не надо мной.
— Корона у вас с головы не свалится! Хороший человек сам бы поиграл с ребенком и посмеялся бы вместе с ним. Не бойся, маленькая...
— Я не боюсь! — заявила Бася.— Сделай так еще...— сердечно предложила она убийце невинных детей.
Ирод в очках охнул и хотел заскрипеть зубами, но вовремя удержался.
— Скажи этим тетям, чтобы они тоже немножко покривлялись! — сказал он ехидно.
Обе дамы с великим отвращением посмотрели на скрежещущего скандалиста, потом обменялись понимающими взглядами; красная шляпка незаметно прикоснулась пальцем ко лбу, из чего шляпка зеленая легко поняла, что мрачного пассажира надо считать человеком, у которого не хватает пятой заклепки. Как всем известно, для того, чтобы правильно распоряжаться своим умом, обязательно нужен полный комплект заклепок в количестве пяти штук. Встревоженные этим открытием и проникнутые сочувствием и заботой о девочке, они старались склонить ее к разрыву всяческих отношений с этим Соловьем-разбойником. Красная шляпка проговорила умильным голосом:
— Отодвинься, детка, ты, наверное, мешаешь этому пану...
— Не дразни этого пана,— поучала Басю зеленая шляпка.
Сразу было видно, что добрые советы не пошли впрок: девочка была в восторге от человека, двигающего челюстями, и все время посылала ему улыбки в надежде, что и он наконец, по справедливым законам игры, тоже рассмеется. Он, однако, смотрел в окно и, похоже, считал телеграфные столбы. Он так в это погрузился, что Бася решила обратить на себя его внимание и потянула его за полу.
— Наказание господне! — крикнул тот человек.— Чего этот пузырь от меня хочет?
— Смеяться! — пискнула бесстрашная Бася.
Обе пани помертвели, уже видя, как этот Иван Г розный одним ударом кулака прикончит девочку. В самом деле смерть была в его глазах, но он ее не убил. Сначала он фыркнул, как носорог, когда тот высовывает голову из воды, потом исподлобья посмотрел на две цветные шляпки. Щелкнув зубами, он высек ими искры, которые разлетелись в форме слов.
— Такие дети не должны находиться в купе... Таких детей надо вешать за ногу на веревке за окном вагона... Если эта особа сейчас же не прекратит свои игры...
— То что будет? — крикнула первая дама.
— Будут неприятности! — буркнул он.
— Скажите это ей, не нам! — крикнула вторая дама.— Почему вы обращаетесь к нам?
— Я говорю вслух и по-польски, а кто хочет — пусть слушает.
— Не слишком-то вы вежливы... Впрочем, достаточно на вас посмотреть... Вы бы утопили этого невинного ребенка в ложке воды.
— Надо было эту операцию провести значительно раньше, потому что сейчас уже поздно. Китайцы — мудрый народ, потому что топят девочек сразу после рождения. Жаль, что уважаемые пани не родились случайно в Китае...
— Грубиян! — крикнула красная шляпка, которая от возмущения, казалось, покраснела еще больше.
Зеленая шляпка не произнесла ни слова, а с ледяной серьезностью, стиснув губы, схватила Басю и посадила рядом с собой. Басю забавляли эти невинные выходки старших, и она без конца улыбалась.
Поезд остановился на станции, где крикливые мальчишки сообщали всему путешествующему свету, что они могут предложить молоко, чай, апельсины и лимонад. Красная шляпка решила, что девочку надо напоить теплым молоком.
— Пей скорее! — велела дама.
— Оно горячее,— ответила Бася.
— Не капризничай... Быстрее, быстрее!
Бася обхватила стакан и хотела поднести его к губам. И тогда случилась с виду незначительная, но в самом деле очень большая неприятность: целый стакан молока пролился на табличку, исписанную чернильным карандашом. Стакан упал на пол вагона, а Бася в отчаянии, спеша вытереть молоко с платьица, проехалась рукой по табличке, стирая и старательно размазывая буквы. Никто этого сразу не заметил, потому что пан погрузился в задумчивость, как в черную смолу, а обе дамские шляпки были заняты восклицаниями и трескотней на тему девочкиной неловкости и нерасторопности.
— Ах ты, недотепа! — крикнула одна из дам.