Возле Андрейки останавливается огромная черная машина, вдвое длиннее, чем у полицейских. Андрейка готов уж броситься прочь... Но из машины никто не выскочил. Наконец открылась дверца, и оттуда показались голые волосатые ноги. А затем и весь человек целиком, немолодой, упитанный, в соломенной шляпе с зеленым листом на высокой тулье и ... в клетчатой шотландской юбке.
Андрейка закрывает рот рукой, чтобы не засмеяться. К шотландским одеяниям еще не привык.
— Веселишься, парень, — бросил приехавший; он постоял, тяжело дыша и опираясь на трость. — Турист? Эмигрант?
— Эт-то чей дом? — спросил Андрейка, показав на небоскреб, чтобы поскорее уйти от опасной темы.
— Мой!
— Ваш? Целый небоскреб?
Упитанный в юбке усмехнулся.
— И тот мой, — он показал тростью вдоль улицы, где гордо высились одетые в стекло и слепящие на солнце небоскребы. — И следующий.
У Андрейки вырвалось раньше, чем он что-либо подумал:
— И вас еще не повесили?
— Ты откуда? — суше спросила юбка.
— Из России.
— Варварская страна!
— А Франция?
— Прекрасная страна!
— Виктор Гюго писал, что вешали еще в 1793 году. «На фонарь! На фонарь!» — воскликнул он с нескрываемой мальчишеской злобой, которая клокотала в нем вот уже несколько часов.
Молчание длилось минуту–две.
— И стало в мире лучше? — спросил упитанный человек после раздумья.
— Не знаю, — честно признался Андрейка. — Бабушка говорила, что лучше не стало.
Упитанный молча скрылся за темной массивной дверью.
Андрейка побрел дальше, подавленный, недовольный собой: сорвал злость на прохожем. «Бабушка сказала бы, что это, по крайней мере, непорядочно... » Андрейка был по-прежнему зол, но это уже не была злость на всю вселенную.
А город ничего... Перекрестки все разные. Один, широкий, с оградой в виде изогнутых труб, как палуба корабля. Мигнул светофор, и началось светопреставление. Будто корабль тонет, все мчатся в поисках спасения.
На другом — никто не спешит. Люди вышагивают чинно. Неторопливо катятся коляски с детьми. Одна коляска — просторная, оттуда выглядывали три белокурые рожицы.
Следующий перекресток оказался Пекином. Ни одного европейца. Одни «косоглазые». А боковая улочка вся в иероглифах. Вывеска на вывеске, а ничего не поймешь. Пекин!
В Пекине попахивало чем-то прелым, застоявшимся, почти тухловатым, и Андрейка заспешил к европейцам. Город — куда больше, чем он думал. «Не может быть, чтоб больше Москвы!»
На огромных окнах магазинов висят картонки с надписью: «Help wanted» — требуется работник. Значит, не пропадет.
Андрейка остановился на углу одной из улиц и увидел цирк.
Приблизился к циркачам почти вплотную. Стоят вдоль тротуара ребята и девчонки, раскрашенные, как цирковые клоуны. Волосы зеленые, синие, красные. Один подпоясан цепью. Затылок у него желтый, пол-головы зеленые. Торонтский цирк!
Огромный магнитофон у стены ревел на всю улицу. Музыка совсем другая, вовсе не негритянская. Но тоже тревожная, будоражащая. И совсем нет мелодии. «Камнедробилка», говорила бабушка о такой музыке. О чем крик? Андрейка прислушался к высокому, как у скопца, голосу. Певец выговаривает четко, по слову: «Арабы дерутся между собой, Кадаффи стреляет в кого вздумает... Душат друг друга, а кричат, что ненавидят евреев. Мы ниспровергаем старый хлам... » — И снова все потонуло в грохоте барабанов и взбесившихся электрогитар.
— Может, это выборы! — сказал Андрейка самому себе. Он еще в Москве слышал, что выборы в Америке вроде карнавала.
И вдруг увидел двух полицейских в черных кепках, которые медленно вышагивали по тротуару. Вот уже прошли сквозь толчею беснующихся ниспровергателей, словно тех и не было.
Андрейка метнулся за спины раскрашенных парней, засновал от одной спины к другой, чтоб черные кепки его не заметили.
— Эй, ты от кого прячешься? — миролюбиво спросил его парень с желто–зеленой клоунской головой. — От полицейских? Что ты натворил?
— Я ушел от родителей. А меня хотят отловить, как обезьяну, и обратно в клетку.
Ниспровергатели засмеялись.
— А мы от кого?! — воскликнула девушка с синими волосами.
А желто–зеленый добавил весело:
— От предков?! Всего-то!.. Тогда иди к нам! Мы тебя так разукрасим, не то, что полиция, мать родная не узнает...
— А кто вы?
— А ты откуда свалился? Панка от фараона отличить не можешь?
Панки?.. Панков он видел. На Арбате. Они были одеты совсем не так. На них были рваные гимнастерки, лохмотья, и они читали стихи, которые тогда запомнил, чтоб продекламировать бабушке.
Откуда ты взялся, козел?
Из помойки!
Я — грязный панк,
Я — дитя перестройки!
— Панка от фараона я отличу! — возразил Андрейка с достоинством... — Только почему-то вы слишком чистые. Как ненастоящие...
В полемику с ним не вступили. Подхватили под руки и посадили в «вэн» — разрисованный микроавтобус, стоявший на боковой улочке. Машина остановилась у длинного сарая с распахнутой настежь дверью, от которой тянулась длинная очередь парней и девчонок.
— И у вас очереди? — сказал Андрейка веселее.
Его провели в сарай, и никто из парней, терпеливо ждавших снаружи, не встрепенулся, не возразил.
Оказалось, здесь — огромная парикмахерская. Но не совсем обычная. Именно здесь красили волосы во все цвета радуги, выстригали полголовы, как у каторжан, хочешь — вдоль, хочешь — поперек...
Андрейку усадили в кресло, завернули в простыню; голову с боков остригли наголо, а середину собрали в пучок и склеили каким-то лаком в петушиный гребень... Пожалуй, даже не петушиный. Волосы потеряли эластичность, стали жесткими и очень острыми. Торчали иглами во все стороны... «Петух—дикобраз», — сказал про себя Андрейка, взглянув в зеркало одним глазом.
«Ну, это уж слишком!» — Он всплеснул руками: его тонкий, с горбинкой, нос прокололи булавкой. Правда тут же успокоился: прокололи без боли и кровотечения. Вторую булавку проткнули сквозь ухо, на булавке висел небольшой железный череп.
Парикмахер оказался разговорчивым. Узнав, что клиент из России и скрылся из дому, протянул успокоенно:
— Обы–ычное дело... В нашей благословенной Канаде каждый третий мальчишка в побеге...
Андрейка парикмахеру не поверил, но, чтоб не спорить, кивал согласно...
В конце концов, он устал и от спертого воздуха, и от бесконечной возни с его волосами, пытался вздремнуть, но тут его приподняли за плечи и сказали победно:
— Ну, вот, теперь ты настоящий панк!
Андрейку снова доставили на тот же угол, где слушали нестерпимо громкий вблизи, возбуждавший тревогу магнитофон–камнедробилку, уличавший кого-то: «А вы, толстосумы, жирные крысы, мчитесь на своих дорогих авто и не замечаете нас... »
Андрейка впервые разглядел панков. На девочке с синими волосами белая майка с воинственно–непристойной надписью «Fuck the Government» . На другой — зазывающая: «I am sexy, Punk» .
В кармане отглаженных твидовых брюк Андрейки лежал московский словарик. Он достал его. Отошел в сторону, полистал. «Punk — гнилое дерево, гнилушка, гнилье, ненужное, никчемное, чепуха, неопытный юнец, проститутка... »
Слово «проститутка» его несколько шокировало, но девочка в очках и в белой майке с надписью «Fuck the Government» была, скорее, школьницей, студенткой. Да и остальные тоже...
— «Fuck» имеет тоже политический смысл? — спросил он парня с раскрашенной головой и железной цепью у пояса. В ответ раздался дружный хохот, кто-то показал ему средний палец руки, жест был и вовсе непонятен. Видно, какое-то ругательство. Однако все чему-то радовались, приплясывая в такт громкой и странно тревожной музыке. «Э, ладно! — сказал себе Андрейка. — Главное, полиция не узнает».
И он выбрался из пестрого круга пританцовывающих «панков», так и не решившись спросить их, чему посвящено сегодняшнее представление. Он двинулся дальше по боковой улице, где он видел в окне магазина «Help wanted». На его глазах плакатик сняли, значит, уже нашелся помощник. Он засмеялся без причины, уходя от пережитого, стараясь изгнать из памяти страшные минуты в аэропорту. Шел все медленнее, отдыхая уже только от одной мысли, что никому на свете нет до него никакого дела. Он в безопасности...
Заглянул в пирожковую на углу, где тоже висел плакатик «Help wanted», спросил, не нужен ли помощник. Толстая женщина взглянула на него неприязненно и сказала, что уже взяли.
Андрейка понял: надо отколоть булавку с черепом. По крайней мере... Тогда-то он заработает на хлеб... Вон сколько картонок «Help wanted».
... Он промахал квартала два–три, не более, свернул на широкую и по-российски грязную улицу с названием «SPADINA», которую пересекал, названивая, трамвай. И вдруг увидел желтую полицейскую машину, шофер которой что-то говорил в микрофон.
Андрейка бросился бежать, свернув на рынок — узкую захламленную улочку с магазинчиками, пахнущими рыбой, с навалами яблок, апельсинов, помидоров, вынесенных на тротуар. Улочка забита машинами (сюда им не въехать). Но тут же услышал тяжелый топот сапог. Точно били в барабан. Бум! Бум! Вдруг барабан зачастил... Андрейка кинулся к двум оборванным парням лет семнадцати, которые тащили к своей машине большой ящик пива, пластиковые мешки с яблоками и прочей снедью.
— Police wants to catch me! — закричал он, показав в сторону приближающегося топота.
Один из парней быстро открыл дверь машины со ржавым и покореженным боком и втолкнул Андрейку в кабину.
— Ляг! — скомандовал он, так как из-за угла действительно показались бегущие полицейские.
Мгновение, и красно–рыжая от ржавчины, скрипящая машина двинулась, маневрируя в рыночной сутолоке, вырвалась, заезжая на тротуары, сбивая фанерные ящики, на большую улицу, на которой звенел трамвай, и помчалась, трясясь, как в ознобе, на выбоинах мостовой.
2. «Музыкальный ящик»
Лифт не работал. Ребята долго взбирались на верхний этаж, под самую крышу, хлопавшую полуоторванной железной кровлей.
Едва Андрейка просунул голову в двери, раздался негодующий бас:
— Холи шит! Какого дьявола привезли панка? Гнать крашеных!
Ребята, спасшие Андрейку от полиции, объяснили:
— Иммигрант! Прячется от полиции... Панки и обрадовались... Разукрасили...
— Упс! — удивился кто-то, невидимый в табачном дыму. — Вот так штука! Спрятаться хотел от полиции?! Среди панков?! Да они ж криком кричат, чтобы их заметили... А этот схорониться решил! Среди панков?! Ну, осел... Ты как забрел к ним?
— А я люблю ходить по улицам, — настороженно ответил Андрейка. — Зоопарк далеко и дорог. Здесь — самый интересный зоопарк.
Раздался хохот, парень с бычьей шеей и спутанными жирными волосами до плеч протянул Андрейке бутылку пива. Затем еще одну.
—... Из России? Никогда живого русского не видал... Давно из дома?
— А что считать домом?
— Где жрать дают.
— Час с четвертью!
Снова засмеялись, парень с волосами до плеч сказал добродушно: «Русский! Пойди-ка отмой свои патлы».
— Выгоните его к черту! — воскликнули враждебно из глубины комнаты. — Или отмойте шваброй!
Гривастый разразился по чьему-то адресу матерной бранью, затем схватил Андрейку за плечи, а кто-то с готовностью за ноги, и так, в твидовом костюме, швырнули его в ванну. И голову с острым гребнем окунули. «Чтоб не кололся!»
Когда Андрейка вылез с размякшими от теплой воды и липкими волосами из гостиной слышался какофонический грохот. Его, уж точно, Андрейка не назвал бы музыкой. Это был именно грохот. Он несся из четырех широченных динамиков, расставленных по углам комнаты. Коридор был загроможден пустыми пивными бутылками и почти до потолка картонными коробками. Пили, видать, серьезно.
Новичка встретили добродушными возгласами.
— Вот он, утопленник! А ну, вруби погромче!..
В первую минуту Андрейке почудилось, что он оглох. Потом слух вернулся к нему. Рев, нарастая, вызывал ужас: казалось, на него наезжает паровоз, грохочут под колесами рельсы, гудит земля, громадный состав подмял его под себя, и нет этому конца.
Андрейка стоял в оцепенении минут пять, и вдруг паровоз исчез сразу, точно взлетел в небо и превратился в русские сани, которые тащились по снегу...
Андрейка от радости даже покружился, раскинув руки: кто—то грубо одернул его:
— Хелло, у нас не танцуют! У нас пьют пиво!..
Андрейка начал различать в дымном мраке людей. Все сидят по стенам, на диване, на полу, в кожаных куртках и джинсах. У многих волосы до плеч. Андрейке вспомнились школьные стихи, забыл, чьи:
У Махно до самых плеч
Волосня густая...
Махно, рассказывала учительница, был анархистом.
— Эй, вы анархисты, что ли? — спросил Андрейка.
«Анархисты» не ответили, успокоено вслушиваясь в тихие звуки; сидели неподвижно, как в концертном зале, звуки были напряженно–скрипящими, царапающими, словно сани мчали то по талому снегу, то по земле, и тут только зазвучала песня, похожая на плач.
Андрейка не разобрал первых слов и вполголоса спросил сидящего рядом, о чем песня.
— «Бетонные джунгли», называется, иначе «Тюрьма»... Ты сидел в тюряге?.. Ну, так у тебя еще все впереди, парень...
Но сани с грустной песней опять подмял грохочущий товарняк.
Казалось, гитарные струны рвались и кто-то размеренно бил его, Андрейку, палкой по голове.
Он почувствовал боль в висках. Обхватил голову руками...
— Хелло! — проорал в ухо сосед. — Слушай! Умные слова. Только у нас можешь услышать умные песни. У остальных — слюни: Love! Love! Love!
Но тут врубили еще громче.
Андрейку вынесло из квартиры, как ураганом. Он кинулся по грязной, заплеванной лестнице вниз. Зацепившись носком кеда за выщербленную ступеньку, полетел вниз; разбился бы, если б не успел ухватиться за ржавые решетчатые перила. Огляделся. Стены были расписаны углем, слова бранные, почище тех, что красовались на белой майке девчушки–панка. Рисунки странно однообразны. Андрейка еще не знал о существовании назойливого искусства «граффити», загадившего вагоны Нью–Йоркского метро.
Стал смотреть под ноги: голову сломаешь...
Из двери, ведущей на один из этажей, доносилось нечто похожее на песню. Скорее, это был речитатив, и очень внятный. Электрогитары не заглушали слов. Кто-то втолковывал свое с большой убежденностью. И барабан подтверждал своим гулким «бам!», звучащим, как «так!».
Люди живут в страхе,
Сжавшись, как мыши, в своих норах. Так!
И знаешь, что я тебе скажу:
Наше заброшенное жилье
Выглядит лучше их красивых домов,
Из которых они боятся высунуть нос,
Когда наступит темнота... Та–ак! Конечно!
А мы здесь живем
И мы не боимся никого и ничего.
Мы — свободны...
Барабан вдруг потерял силу, рассыпал горохом свои так–ти–та–та–а–ак, вроде бы смеясь над уверенностью певца.
В полумраке коридора Андрейка разглядел согнутые фигуры. На каменном полу сидело пятеро молодых черных ребят. Они вяло играли в карты.
Андрейка хотел было уйти, но из магнитофона, стоящего у стены, зазвучало:
... Город — это джунгли. Что делать?
Жизнь доводит человека до грани.
За горло берет. Но я попытаюсь не потерять голову...
Один из парней выключил магнитофон, оборвав песню на полуслове, и окликнул Андрейку.
— Хелло, чего надо, asshole , так тебя этак... Мотай отсюда, белая вша!
И Андрейка снова побежал по узкой и бесконечной лестничной спирали, засыпанной обвалившейся штукатуркой, окурками, грязью. Все вниз и вниз. И почти у входа наткнулся на группу странно одетых парней и девчонок... В этом старом полуразрушенном доме все было странным. Однако ребята выделялись даже в таком доме. На китайце с растрепанными африканскими губами майка с восходящим солнцем. У другого расписана иероглифами. Гуськом тянулись и белые, и карибские негры, черные, как московские трубочисты, которых Андрейка помнил по картинкам деда. За ними испанцы или португальцы... Такой Вавилон Андрейка видел только в торонтском автобусе, где каждый пассажир с другого континента.
— Это что, клуб? — спросил Андрейка у парня в очках, который никуда не торопился.