— Это?.. Это — «музыкальный ящик». — Он улыбнулся. — Собираются ломать. Нас переселили. В другую «общагу»... Хочешь приткнуться?.. Живи! Пока снесут, берут помесячно. Не смотрят уж, студент или не студент...
Какая-то ширококостная девушка в спортивных шароварах, остриженная под мальчишку, заметила красный расклеившийся гребень на Андрейке и захохотала, взъерошила его петушиный гребень. Рука у нее мягкая.
— Ты здесь живешь?..
— Не знаю, — признался Андрейка.
Она улыбнулась в ответ, взяла его за плечи и почти втолкнула в огромную квартиру, где тоже крутился магнитофон. Правда, где-то за дверью. Ничего не рычало, не пугало; разве только мелодия, заполнившая вдруг комнату, была тревожной.
«Кто эта девушка, которая постоянно с тобой? — пел высокий женский голос. Волнение в нем было столь сильно и глубоко, что Андрейка затих. — ... Не я, а она постоянно с тобой... »
— Меня–а зовут Кэрен, — сказала широкая грудастая девчонка. Нет, даже не сказала, а, скорее, пропела. И голос тот же, что на пленке. Она исполняла? — А тебя–а?.. Минуточку, Андрэ. — Она быстро, тихо, без слов раздала своим китайцам, неграм и испанцам какие-то папки. Оказалось, ноты. И те тут же ушли...
— Что это за интернационал? — спросил вполголоса Андрейка, чтоб, завязав разговор, уйти от саднящих душу расспросов...
Кэрен приложила палец к своим сочным лиловым губам. Мол, помолчи!
В тишине, за тростниковой занавесью, под дверным проемом, послышались звуки, ни на что не похожие. Там репетировал струнный оркестр, что ли?.. Да нет! То ксилофон заспешил куда-то нервно, то зазвенело стекло, точно играли на бутылках. Э, да это как на школьном «капустнике», который устраивала бабушка. Его, Андрейкин, номер назывался «стаканное соло». Вода в стаканах на разном уровне — полная гамма...
Да нет, это и не стекло. Звуки оборванные, стучащие. Мелодии нет, растворилась в нарастающем грохотании...
Ударник работает?
Ясно, это и не звуки вовсе, а стуки...
Но и стуки-то — не стуки. Переливчатые стуки, а вот и колокольчатые.
Наконец, кажется, уловил, в чем дело.
Гремят рассыпанные горохом маленькие африканские барабанчики. Как у диких племен в праздники. Ритуальные танцы под там–тамы... Слышал не раз. По телеку. А вот и треугольник вступил. Оркестровый треугольник. Колокольчатый...
Ну, ясно...
Минут десять неистовствуют ритуальные барабанчики. Вот уж конца им нет...
Кэрен молчит завороженно. Глаза ее сияют.
Ритм и в самом деле завораживает... Вначале Андрейка прислушивался недоуменно, с любопытством, и только. А сейчас как в гипнозе. Ноги–руки дергаются...
Барабанчики вдруг затихли, и Кэрен шагнула к тростниковой занавеси и откинула ее.
— Барри—и, прошу, — пропела она с категоричностью хозяйки. — За сто–ол!
Андрейка взглянул в приоткрытый проем и оторопел: в гостиной, где играл неизвестный ему Барри, стоял рояль. Настоящий, на полкомнаты, рояль. Белый. В солнечных бликах. И больше ничего.
Андрейка не удержался, подскочил к дверям, за которыми не могли же не таиться барабаны, оркестровый треугольник, ксилофон... Сам ведь слышал. Пусто. Ничего, кроме рояля... У Андрейки стали мокрыми ладони.
Может, это одичавшая пианола? Сама стучит—–играет?..
Барри бросил, не оборачиваясь: «У меня еще шесть минут... » И продолжал. Руки его летали над клавиатурой концертного рояля, летали виртуозно. А концертный рояль сыпал и сыпал барабанным горохом...
Кэрен взглянула на Андрейку искоса.
— Что с вами, Андрэ?
Андрейка прижал влажные руки к щекам:
— По-моему... я схожу с ума...
Кэрен кинулась к нему, как кидаются к испуганному ребенку.
— Что с тобой, Андрэ?! Что с тобой, малыш?!
Он произнес белыми губами:
— Это... рояль?..
— Мы репетируем, Андрэ!.. Барри играет, я пою и танцую «вертолет»... Не видел никогда? «Брейкданс»... Не может быть, чтоб не видел! — Чтоб отвлечь мальчика от чего-то, может быть, действительно ужасного, она вдруг встала на руки, затем на голову, потом на шею и принялась быстро–быстро вращать ногами в синих, с резинками у щиколоток, шароварах.
— Похоже на вертолетный винт?
Вертолет был тяжеловат: спортивные брюки обтягивали бедра Кэрен, они были такой ширины, которую Андрейка впервые увидал лишь в Канаде. Странно ужасно!
Кэрен вскочила почти легко, раскрасневшаяся, чуть взмокшая.
— Никогда не видел брейкданс? Честно?.. Тогда расскажи, Андрэ, откуда ты взялся?
Кэрен была так встревожена и по-матерински участлива, что Андрейка, внезапно для самого себя, принялся рассказывать, откуда он взялся...
В завершение он произнес тоном самым беззаботным:
— Такой мой этот ваш брейкданс... Назовем его брейкданс «Аэропорт». Хорошо?
Кэрен быстро открыла холодильник, вытащила оттуда помидоры, огурцы, лук. Торопливо нарезала, залила маслом, которое называлось с никогда не виданным Андрейкой самохвальством: «Браво!». Поставила плетенку с хлебом. Глаза у Кэрен, оказывается, синие и неподвижные. Какая-то тоска в них, даже боль. Она замечает устремленный на нее взгляд Андрейки, спрашивает:
— Что ты?
— У вас глаза как у моей бабушки, когда она провожала меня в Москве, в аэропорту «Шереметьево»!
А вот вышел к ним и Барри. Лет ему под тридцать. Старик! Но веселый.
— Кэрен, поскольку ты гостю почти бабушка, то я, значит, дедушка.
— Ох, не надо! Мой дедушка окончил жизнь в тюрьме... Вы же просто шкипер с пиратского фрегата. Их тоже не миловали...
Все захохотали, кроме Барри.
Андрейка вглядывался в широкое крестьянское лицо с аккуратно подстриженной рыжей шкиперской бородкой. Правда, у шкиперов никогда не было очков с толстыми линзами и затейливо изогнутыми дужками. И конечно, они не носили накрахмаленных рубах с воротниками такой белизны и свежести, что было непонятно, как можно было остаться столь ухоженно–чистым в доме, где штукатурка осыпается от каждого удара двери, а с потолка все время что—то крошится в кружку с чаем.
— Только что из России? — повторил «шкипер» удивленно, протянул Андрейке большую натруженную руку и сказал, что спать Эндрю может вот на этой рухляди в гостиной. Рухлядь, правда, без ножки, но он починит. Голос у «шкипера» ранящий, горловой, с клекотом и сипением, похожий на отцовский. Или это так ему кажется.
Барри вернулся к роялю, сел за него, и... снова квартиру наполнила барабанная россыпь.
Андрейка побелел.
— Извините. У меня весь день... галлюцинации.
— Го–осподи, Бог мой! — воскликнула Кэрен. — Случись такое со мной, я бы просто умерла.
Андрейка кивнул в сторону двери.
— Это действительно рояль?
— Да, концертный «Стейнвей». Замечательный.
— Да, я вижу, но откуда тамтамы?
Кэрен откинулась недоуменно, залилась счастливым, освобожденным от страха смехом, груди ее затряслись; она застенчиво приложила ладонь к своим губам.
— Пойдем, Андрэ.
Смех Кэрен заставил Барри прекратить игру. Услышав о «галлюцинациях» Андрэ, он улыбнулся и, открыв блестевшую белым лаком крышку, показал, что такое его «приготовленный рояль»...
Так он его и назвал: «Приготовленный рояль». И ноты, которые стояли на пюпитре, назывались «Пьеса для приготовленного рояля». Автор — Джон... Имя Андрейка не слышал никогда. Американец, наверное.
Барри взял из папки другие ноты. На них было напечатано имя автора: Барри...
— Это вы? — Андрейка воскликнул хоть и почтительно, но не без страха.
Барри повернулся к роялю, и... чертовщина продолжалась. Барри нажимает одну клавишу, а звучат... две. Некоторые звуки нормальные, рояльные. Но нажимает на «до», звучит «фа–диез». Другие — с металлическим призвуком, почти ксилофонные; а то опять вдруг какой-то металлический бряк, стук.
Барри взглянул на вытянувшееся лицо Андрейки и, поднявшись на ноги, показал на металлические шурупы, которые были засунуты там и сям между струн. Одни шурупы медные, с красноватым отливом, другие белые, железные или алюминиевые. Одни шурупы короче, другие длиннее...
Андрейка слышал краем уха, что существуют «джазовые рояли». В меру «расстроенные», с резиновыми прокладками–заглушками или со струнами, натянутыми неодинаково... Так имитируют джазовый оркестр... Но шурупы?! Металлические шурупы в фантастическом американском «Стейнвее». К «Стейнвею» их даже не подпускали. На нем играют лишь лауреаты на конкурсах!
Барри снова взял несколько аккордов и тут же сбросил руки с клавиатуры.
— Ну, что вы скажете, молодой человек?
Андрейка хотел что-то произнести, переваливаясь с ноги на ногу, но не решился, продолжал топтаться молча.
Барри смотрел на него терпеливо, выжидающе.
Андрейка выпалил с очевидной всем искренностью:
— Бабушка вас бы убила!
— Какая бабушка?
— Моя... Она преподавала в Гнесинском училище. В Москве. Это как консерватория...
Кэрен развела руками, пытаясь, на всякий случай, умерить дискуссионный пыл:
— У русских все сурово традиционно, ты же знаешь, даже балет.
— Поэтому-то все балетные «звезды» бегут, дорогая Кэрен, из России, как от чумы, не так ли?
Он зашагал к платяному шкафу, открыл дверцу. В шкафу на полках и крючках висели и лежали музыкальные инструменты. Гитара, скрипка, флейта, саксофон... наверное, весь симфонический оркестровый и джазовый набор...
— Что предпочитаете? — спросил он.
Андрейка смотрел ошеломленно.
— Это все ваше?..
Барри, видно, не отвлекался на разглагольствования, достал из шкафа нотную тетрадь, выдрал одну из страниц, на которой было написано:
«Бах. Прелюдия. Партита до–минор». И протянул руку к флейте, которая висела на крючке, как ружье. Подал ее Андрейке.
— Не возражаете?
— Так это бабушка в консерватории, а не я, — испуганно вырвалось у Андрейки.
Барри показал пальцем на нотную линейку: — Что это?
— «До диез мажор... »
— Так и думал. Сколько лет вас терзали в музыкальной школе?
— Я сбежал из музыкальной школы!
— Все сбежали! Только наша Кэрен выстрадала до конца... Кэрен, на ловца и зверь бежит!
Андрейка и Кэрен у того же «музыкального шкафа». Барри нет... Кэрен показывает ему инструменты. Один за другим. На некоторых она исполняет одну–две музыкальные фразы. Иногда и Андрейка протягивает к инструментам руку.
И — странно. «Странно ужасно», повторяет Андрейка. Фагот отзывался по-петушиному. Не фагот, а чистое ку–ка–ре–ку... Электрогитара отозвалась вдруг как арфа. У флейты живой человеческий голос. Андрейка берет ее, воспроизводит.
— У вас все инструменты такие? — спрашивает он, постучав себя по лбу, и они оба хохочут.
Утром Андрейка вышел на застекленный балкон с флейтой в руке, постоял, слушая гул, доносившийся со всех этажей. Сверху — прежнее скрежетание, даже железный лязг. Явно «хеви металл... » Ниже — негритянский джаз.
— Действительно, «музыкальный ящик»... — сказал Андрейка самому себе.
Андрейка не совсем уверенно играет на флейте Боккерини, «Вечно зеленый» менуэт, как называли этот менуэт в музыкальной школе.
... Продолжается тот же менуэт Боккерини, только его сопровождают электрогитара и ксилофон. Андрейка, одетый в нарядный и широкий, наверное, с плеч Барри, свитер, и новые кеды, вполне сносно исполняет «Вечно зеленый» менуэт. Электрогитара в руках у Барри. Рядом с ним скрипка и ... компактная установка из трех небольших барабанов, к которым он изредка прибегает.
Барри играет в длинном и полутемном коридоре. Это станция метро. Мимо торопится людской поток. Изредка кто-то бросает монетки или долларовую бумажку в раскрытый футляр электрогитары. К спине Барри прикреплены ноты. Андрейка стоит за его спиной и играет, поглядывая на ноты.
Холодновато. По мраморной стене коридора сочится вода. Никто не останавливается. Потом задерживаются две девчонки со школьными портфельчиками. Потом толстая негритянка с хозяйственной сумкой.
Оркестр Барри играет классику: Боккерини, Моцарта, затем «Умирающего лебедя» Сен–Санса. Девочки убегают, другие задерживаются. Ненадолго.
Барри откладывает электрогитару, снимает с шеи саксофон и, взяв у Андрейки флейту, воспроизводит какой-то немыслимый «рок» или почти «рок».
Андрейка непроизвольно притопывает и подергивается всем телом в такт «рока»...
... Устало идут домой. Мимо рекламного плаката, извещающего о концертах некогда прославленной рок–группы «Роллинг Стоунз».
Андрейка изучает плакат, затем, догнав Кэрен и Барри, спрашивает, где будут концерты «Роллинг Стоунз».
Они называют самый большой зал в Торонто — «Рой Томсон Холл».
— О! На «Роллинг Стоунз» рвалась вся Америка. И вся Канада. Висели на люстрах. Билеты у перекупщиков по 400–500 долларов..
Андрейка останавливается, всплеснув руками:
— Что же это такое? Рок–оркестр играет в лучшем зале, а классику исполняем в подвале, где холодно и течет вода.
— Не хочешь — не играй! — уязвлено бросает Барри. — Ты в свободном мире!
— Какой же это свободный мир, если Моцарту предпочитают этот «Роллинг Стоунз».
— Освеженная классика, разве это плохо?
— Освежеванная, — буркнул Андрейка.
— Чем ты так недоволен, Эндрю?! — спрашивает Кэрен.
— А вы?.. Довольны? Вы! Это фантастика! Вы играете на всех инструментах. И как! А работаете, как нищие. Деньги в шляпу!.. Вот если б нас увидели Люси с отцом!..
Неожиданно для Андрейки Кэрен и Барри хохочут. Барри берет Андрейку за подбородок, поднимает его голову. Говорит очень серьезно:
— Ты прибыл из нищей страны, Эндрю. Поэтому у тебя такие ассоциации. Понятно?... Нет?... Мы репетируем на людях. Самые невнимательные слушатели — пассажиры метро. Пассажирам нет дела до музыки. И если они все же останавливаются, значит, мы задели, привлекли...
— Но они бросают монеты!
— А тебе это мешает играть?... Нет?... Тогда продолжим завтра.
... Барри, Кэрен и Андрейка играют в круглом парке на Университетской улице, в центре Торонто. Затем Кэрен и какие-то парни танцуют свой брейкданс. Подходят еще несколько парней с инструментами, и вот Барри с гитарой в руках — руководитель «рок–оркестра» с необычным для «рок–оркестра» классическим репертуаром. Звучат Бах, Глюк...
Вокруг много людей. Главным образом это студенты Торонтского университета, некоторые здания которого выходят на Круглую площадь. Вдруг кто-то командует:
— Пошли!
И все двинулись вдоль широкого Университетского проспекта к американскому посольству, над которым полощется на ветру звездно–полосатый флаг. Подняли плакаты... Каких только не было! Против ракет. Против атомной бомбы. Против нового закона об абортах... Против цензуры в кино... Против повышения платы за обучение... Против... Против.
— Куда мы двинулись? — вырвалось у Андрейки.
— Это поход «студенты против войны», — объяснила Кэрен.
— Войны? — удивился Андрейка. — Канада хочет на кого-то напасть?
Кэрен засмеялась:
— Да нет... Мы хотим привлечь внимание наших сенаторов... А тебе это ни к чему! Шагай и играй!
Андрейка усмехнулся своим мыслям: «Шагай!» Опять за подаянием...
Когда приблизились к посольству США, откуда-то сбоку появилась цепочка полицейских. Андрейка спрятал флейту в боковой карман и смешался с толпой. Но полицейские в его сторону и не взглянули. И посольство они вовсе не охраняли, туда входил, кто хотел, в том числе и несколько ребят из студенческой демонстрации со своими листами, под которыми все подписывались.
Оказалось, что полиция с дубинками в руках отрезала студентов не от посольства, а от враждебной группы, стоявшей на тротуаре. Тех явно смешили лозунги молодых канадцев. Студентам с тротуара кричали:
— Страна непуганых дураков!.. Дождетесь, вас в Сибири охладят! — Иронические реплики звучали с польским, украинским акцентом.
Андрейка приподнялся на цыпочках, чтоб разглядеть лица кричавших. Иммигранты?
— Ты чего? — спросил Барри, когда Андрейка перестал играть.
— Кто они? — Андрейка кивнул в сторону иммигрантов... — Иммигранты знают дело...