Возвращение в дивный новый мир - Хаксли Олдос Леонард 4 стр.


Демократические институты позволяют сочетать общественный порядок с личной свободой и инициативой и подчинять непосредственную власть управляющих абсолютной власти управляемых. То, что в Америке и Западной Европе эти институты сработали в целом успешно, в достаточной мере доказывает относительную правоту оптимистов восемнадцатого века. Если предоставить человеческим существам объективную возможность, они способны к самоуправлению, причем лучшему, чем управление «властями, независимыми от их воли», — хотя этому управлению будет недоставать эффективности хорошо слаженного механизма. Повторюсь: если дать им возможность, поскольку это необходимое условие. Ни один человек, резко перешедший из состояния рабской зависимости под правлением деспота в совершенно незнакомое ему состояние политической независимости, не имеет объективной возможности привести в действие демократические институты. Не имеет возможности создать демократическое самоуправление и страна с нестабильной экономикой. Либерализм процветает в атмосфере благополучия и увядает, когда оно идет на спад и правительству приходится все чаще и интенсивнее вмешиваться в дела граждан. Перенаселенность и заорганизованность — два условия, которые, как я уже писал, лишают общество возможности поддерживать эффективное функционирование демократических институтов. Таким образом, мы видим, что в определенных исторических, экономических, демографических и технологических условиях джефферсоновским разумным существам, наделенным от природы неотчуждаемыми правами и врожденным чувством справедливости, будет очень нелегко проявлять разум, требовать соблюдения своих прав и принимать справедливые решения в демократическом сообществе. Нам, жителям Запада, невероятно повезло: нам была предоставлена объективная возможность провести грандиозный эксперимент по самоуправлению.

К сожалению, складывается впечатление, будто из-за последних изменений в мире мы мало-помалу лишаемся этой драгоценной возможности. И разумеется, это еще не все. Свободе личности и демократическим институтам угрожают не только слепые безличные силы. Есть и иные силы — менее абстрактные по своей природе. Они могут намеренно использоваться стремящимися к власти людьми для установления частичного или полного контроля над другими. Пятьдесят лет назад, когда я был мальчишкой, казалось самоочевидным, что старые недобрые времена позади, а пытки и массовые убийства, рабство и преследование еретиков остались в прошлом. Для людей, которые носили цилиндры, путешествовали поездом и принимали ванну каждое утро, подобных явлений просто не существовало. В конце концов, мы живем в двадцатом веке. А через несколько лет те же люди, которые каждый день принимали ванну и ходили в церковь в цилиндрах, начали совершать такие зверства, какие не снились отсталым африканцам и азиатам. Принимая во внимание новейшую историю, было бы глупо предполагать, что подобное не повторится. Но есть основания считать, что в ближайшем будущем карательные методы в духе «1984» уступят место подкреплению и манипуляциям в стиле «О дивного нового мира».

Существует два вида пропаганды: рациональная — подталкивающая к действиям, которые по объективным причинам выгодны тем, кто ее проводит и кому она адресована, и иррациональная — не приносящая разумной выгоды никому, а продиктованная страстями и взывающая к ним же. Когда речь идет о действиях отдельных людей, можно руководствоваться более возвышенными мотивами, чем выгода, но когда необходимо предпринять коллективные действия в сфере политики и экономики, здоровая выгода становится, пожалуй, самой эффективной мотивацией. Если бы политики и избиратели всегда действовали в собственных интересах или в интересах своей страны, этот мир стал бы раем на земле. В действительности же они часто действуют вопреки собственным интересам, стремясь лишь к удовлетворению низменных страстей, а в итоге мир оказывается ввергнут в несчастье.

Пропаганда в пользу выгоды взывает к разуму посредством логических доводов, основанных на лучших из возможных доказательств, которые предоставляются честно и в полном объеме. Пропаганда в пользу неразумных, чуждых выгоде порывов, предоставляет ложные, искаженные или недостаточные сведения и избегает логических доводов. Такие пропагандисты пытаются воздействовать на своих жертв, громко повторяя ключевые слова, яростно нападая на козлов отпущения, которых находят и в стране, и за ее пределами, и ловко привязывая высокие идеалы к низшим страстям. Зверства совершаются во имя Господа, а самые циничные взгляды рассматриваются как вопросы религиозных принципов или патриотического долга.

Как сказал Джон Дьюи, «возрождение веры в природу человека и ее способность реагировать на разум и истину лучше защитит от тоталитаризма, чем демонстрация материального успеха или истовое благоговение перед определенными формами политики и законодательства». Способность отзываться на разум и истину развита в каждом из нас. Но к сожалению, есть и склонность отзываться на глупость и ложь, особенно в случаях, когда ложь вызывает приятные эмоции или некая привлекательная сторона глупости находит отклик в какой-то глубинной, примитивной и животной части нашей души. В некоторых сферах жизни человек научился постоянно отзываться на разум и истину. Авторы научных статей не взывают к чувствам других ученых и инженеров. Они излагают свое мнение об определенных аспектах реальности и считают его соответствующим действительности, они ищут наблюдаемым фактам разумное объяснение и выдвигают в поддержку своего мнения доводы, рассчитанные на разумное восприятие другими людьми. Все это довольно просто в области технологий и естественных наук. И намного сложнее в области политики, религии и этики. В данных сферах от нас часто ускользают очень существенные факты. Значение же фактов зависит от того, в какой именно системе воззрений мы решили их интерпретировать. И это не единственные сложности, с которыми предстоит столкнуться разумному правдолюбцу. В общественной и в частной жизни нам зачастую не хватает времени, чтобы собрать всю важную информацию или оценить ее. Мы вынуждены действовать на основании недостаточной информации, озаренной не ровным светом разума, но чем-то тусклым. Сколько бы нравственных усилий ни приложили, мы не можем всегда оставаться абсолютно честными и руководствоваться разумом. В наших силах лишь быть настолько честными и разумными, насколько позволяют обстоятельства, и наилучшим образом воспринимать немногочисленную правдивую информацию и небезупречные логические умозаключения, которые нам предлагают на рассмотрение.

«Если нация хочет одновременно невежества и свободы, — писал Джефферсон, — то она хочет невозможного. Народ не может быть в безопасности, если у него нет информации. Там, где есть свобода слова и где каждый может прочитать газету, царит безопасность». Примерно в то же время еще один страстный почитатель разума, живший по другую сторону Атлантики, говорил примерно то же самое. Вот что писал Джон Стюарт Милл о своем отце, философе-утилитаристе Джеймсе Милле: «Столь сильной была его вера во власть, которую обретает разум над человеческими умами, что он считал, будто можно получить все, если только все население будет уметь читать, и если позволено будет, обращаясь к народу, высказывать любое мнение устно или письменно, и если народ сможет голосованием избирать законодательство, чтобы претворять в жизнь обретенные мнения». Там царит безопасность, там можно получить все! И снова слышатся отзвуки оптимизма восемнадцатого века! Джефферсон, надо признать, был не только оптимистом, но и реалистом. На собственном горьком опыте он узнал, что бывают случаи, когда свободой прессы позорно злоупотребляют. «Сейчас нельзя верить ничему из того, что пишут в газетах», — заявлял он. И все же настаивал, что «в вопросах истины газета выполняет благородную роль, способствуя одновременно и развитию науки, и гражданской свободе». В общем, средства массовой информации не хороши и не плохи, это просто фактор, а его могут использовать во благо или во вред. В одних руках газеты, радио и кино могут стать необходимым условием выживания демократии. В других — занять почетное место в арсенале диктатора. В области средств массовой информации, как и почти во всех производственных областях, технический прогресс навредил маленькому человеку и помог большому. Пятьдесят лет назад любая демократическая страна могла похвастаться обилием журналов, издающихся небольшим тиражом, и местных газет. Тысячи издателей по всей стране выражали независимые суждения. Тем или иным путем практически любой человек мог напечатать что угодно. На сегодняшний день пресса сохраняет свободу в юридическом смысле, но большинство малотиражных газет исчезло. Стоимость целлюлозы, современного печатного оборудования и гонорары новостных агентств слишком высоки для маленького человека. На тоталитарном Востоке установлена политическая цензура и средства массовой информации находятся под контролем государства. На демократическом Западе цензура — экономическая, и средства массовой информации находятся под контролем властвующей элиты. Цензура, устанавливаемая посредством высокой стоимости, и переход власти над средствами массовой информации к нескольким крупным концернам вызывает меньше нареканий, чем государственный контроль и правительственная пропаганда. Однако и такой метод, несомненно, не вызвал бы одобрения у демократа, разделяющего идеалы Томаса Джефферсона.

Раньше поборники всеобщей грамотности видели только два варианта: в пропаганде может содержаться или истина, или ложь. Они не предвидели того, что произошло позднее, и в первую очередь у нас, на Западе, в мире демократии и капитализма. А произошло вот что: образовалась обширная индустрия средств массовой информации, основным интересом которой стали не истина и не ложь, а сфера нереальных и в определенной степени совершенно незначительных явлений. Исли коротко, то они не учли практически неистребимой тяги человека к развлечениям.

В прошлом людям не представлялось возможности полностью удовлетворить это стремление. Они жаждали развлечься, но было нечем. Рождество наступало раз в году, праздников было мало, книг — еще меньше, а за кинотеатр могла сойти разве что приходская церковь, взгляды которой не отличались разнообразием. Чтобы найти условия, хотя бы отдаленно напоминающие нынешние, нам нужно обратить взоры к императорскому Риму, где благодушный настрой жителей поддерживался постоянными бесплатными развлечениями — от поэтических представлений до гладиаторских боев, от чтений Вергилия до вольной борьбы, от концертов до парадов войск и публичных казней. Но даже в Древнем Риме народные забавы не могли сравниться с бесконечным потоком развлечений, изливаемым на нас газетами, журналами, радио, телевидением и кино. В «О дивном новом мире» безостановочные, самые немыслимые развлечения (ощущальные фильмы, «пей-гу-ляйгу», центробежная лапта) целенаправленно используются как методы политического контроля, чтобы не позволить людям обратить пристальное внимание на истинную политическую и социальную обстановку. Мир религии отличается от мира развлечений, но в одном они схожи — и то и другое явно «не от мира сего». Оно помогает людям отвлечься от реальности, но если слишком долго пребывать в этом, тогда и то и другое может стать, как говорил Маркс, «опиумом народа» и, соответственно, угрозой свободе. Лишь тот, кто бдителен, сумеет сохранить свободу, и те, кто постоянно и здраво отслеживает обстановку в мире, смогут установить эффективное демократическое самоуправление. Общество, большинство членов которого проводят значительную часть времени не в этой реальности, а в иных мирах — в праздных мирах спорта и мыльных опер, мифологии и метафизических фантазий, — едва ли сможет сопротивляться натиску желающих манипулировать обществом и контролировать его.

В своей пропаганде диктаторы полагаются в основном на повторение, утаивание и рационализацию — повторение громких лозунгов, какие они хотят выдать за истину, утаивание фактов, на которые народу, по их мнению, не следует обращать внимания, и пробуждение и рационализацию страстей, которые можно было бы использовать в интересах партии или государства. Но, лучше поняв искусство манипулирования, диктаторы будущего, несомненно, научатся сочетать его с бесконечными развлечениями, которые на Западе уже сейчас грозятся утопить в море незначительного разумную пропаганду, необходимую для сохранения свободы личности и выживания демократических институтов.

V. Пропаганда при диктатуре

Когда гитлеровского министра вооружений Альберта Шпеера судили после Второй мировой войны, он произнес длинную речь, с потрясающей точностью описав фашистскую тиранию и проанализировав ее методы. «Диктатура Гитлера, — сказал он, — имела одно существенное отличие от всех предшествующих диктатур. Это была первая диктатура, установленная в эпоху развитых технологий, и диктатор в полной мере использовал технические средства для обретения власти над собственной страной. При помощи радио и громкоговорителя он лишил независимого мышления восемьдесят миллионов человек. И таким образом стало возможно подчинить их воле одного человека. Жившим ранее диктаторам даже на самых низких уровнях требовались высококвалифицированные помощники — люди, способные мыслить и действовать независимо. В эпоху развитых технологий тоталитарная система может обойтись без этих посредников. Благодаря современным средствам коммуникации на низших инстанциях управленцев можно заменить машинами. В результате в системе появился новый тип исполнителя, не подвергающего приказы критике».

В Дивном Новом Мире, который я описал в своем романе-предсказании, технологии продвинулись значительно дальше, чем во времена Гитлера. Приказы в нем воспринимаются менее критично, чем приказы фашистов, а элита, отдающая приказы, пользуется уважением. Более того, люди в Дивном Новом Мире генетически стандартизованы, а после рождения их программируют на подчинение и выполнение определенных функций, и в результате можно рассчитывать, что их поведение будет почти таким же предсказуемым, как у машин. Как мы увидим далее в этой главе, подобное обусловливание лидеров на низших инстанциях уже происходит в коммунистических диктатурах. Китайцы и русские не просто полагаются на побочное воздействие развивающихся технологий — они воздействуют непосредственно на психику и физиологию лидеров низших инстанций, подвергая их беспощадному и во всех отношениях высокоэффективному систематическому обусловливанию.

«Многих людей, — говорил Шпеер, — преследуют кошмары, что однажды человечество может оказаться во власти технических средств. Эти кошмары едва стали явью при гитлеровском тоталитарном режиме». Нацистам не хватило времени, а также, вероятно, интеллекта и знаний, чтобы программировать и обусловливать лидеров на низших уровнях. Очевидно, это одна из причин их краха.

Со времен Гитлера технический арсенал потенциального диктатора существенно расширился. Наряду с радио, громкоговорителем, кинокамерой и ротационной машиной современный пропагандист может использовать телевидение, чтобы транслировать не только голос, но и изображение своего клиента, и может записывать изображение и голос на катушки магнитофонной ленты. Благодаря технологическому прогрессу пропагандист обрел почти божественное всесилие. Мощь потенциального диктатора укрепилась не только в области технологий. Огромную работу проделали в тех сферах прикладной психологии и нейрологии, которые представляют особенный интерес для пропаганды, внушения и промывки мозгов. В прошлом эксперты по управлению умами были эмпириками. Методом проб и ошибок они выработали весьма действенные техники и процедуры, но не понимали их эффективности. В наше время искусство управления умами постепенно превращается в науку. Практики этой науки знают, что и зачем делают. В своей работе они руководствуются теориями и гипотезами, имеющими под собой прочную базу из доказательств, полученных экспериментальным путем. Благодаря новым открытиям и методам кошмары, едва не претворенные в жизнь при гитлеровском тоталитарном режиме, могут вскоре стать реальностью.

Но прежде чем обсуждать эти новые открытия и методы, давайте взглянем на кошмар, который едва не стал явью в фашистской Германии. Какие методы использовали Гитлер и Геббельс, чтобы лишить восемьдесят миллионов человек независимого мышления и подчинить воле одного человека? И на какой антропологической теории основывались столь ужасающе действенные методы? На эти вопросы можно ответить словами самого Гитлера. И какой проницательностью обладают эти слова! Когда Гитлер пишет о таких абстракциях, как «раса», «история» и «Провидение», читать его совершенно невозможно. Но когда он пишет о немецких народных массах и о методах, с помощью которых он управлял ими и направлял их, его стиль меняется. Бессмыслица уступает место здравому смыслу, напыщенность — четкой и циничной ясности. В своих работах Гитлер либо излагал собственные смутные мечтания, либо воспроизводил полусырые идеи других людей. В своих заметках о поведении толпы и пропаганде он писал о проблемах, которые познал на личном опыте. Как сказал его биограф Алан Балок, «Гитлер был величайшим демагогом в истории человечества». Те, кто добавляет «всего лишь демагогом», не способны оценить природу политической власти в эпоху массовой политики. Сам Гитлер считал, что «быть лидером означает уметь привести в движение народные массы». Целью Гитлера было вначале привести массы в движение, а затем, лишив их традиционных представлений о морали и законе, насадить (с согласия загипнотизированного большинства) разработанный им новый авторитарный режим. «Гитлер, — писал Герман Раушинг в 1939 году, — глубоко уважает католическую церковь и орден иезуитов не за их религиозные взгляды, но за разработанный и управляемый ими организационный аппарат, за их иерархическую систему, необычайно изобретательную тактику, понимание человеческой природы и мудрое использование человеческих слабостей, позволяющее управлять верующими». Приверженность церковным доктринам без приверженности христианству, соблюдение сурового монашеского порядка не во славу Господа и не для спасения души, но ради государства и пущей славы и власти демагога, ставшего лидером, — такова цель, к которой должно было привести систематическое управление народными массами.

Назад Дальше