Роуни и Роуэн частенько вместе кидали камешки с этого самого места на мосту Скрипачей. Они слушали музыкантов, и Роуэн рассказывал истории о реке и об их матери, о том, как она правила баржей и затонула с ней прямо под этим мостом. Только Роуэн смог доплыть до берега. Роуни он вытащил на спине.
Вэсс не верила его рассказу и утверждала, что никто не может переплыть реку в этом месте, потому что тут слишком сильное течение. Она говорила, что они должны были тоже утонуть. На это Роуэн лишь пожимал плечами и замечал, что они не утонули.
Потом он показал Роуни, где нужно кидать камешки с моста: «Мы бросаем их, чтобы поздороваться. Это похоже на то как, мы оставляем кучку камней на могиле. Мертвые общаются с помощью камешков. Здороваться с ними нужно галькой». Поэтому Роуни всегда здоровался, проходя по мосту, хотя совсем не помнил ни мать, ни ее баржу, ни тот день, когда Роуэн привел его к Башке, потому что жить им больше было негде.
Роуэн не появлялся уже пару месяцев. Щетинка, Кляксус и остальные, похоже, уже забыли его, но Башка помнила. Она не раз повторяла: «Если услышишь что-нибудь о своем брате, скажи мне. Очаровательный молодой человек. Твоя Башка скучает по своим внукам, по всем своим внукам, а за этого она особенно волнуется».
Роуни ни разу не замечал, чтобы Башка за кого-нибудь волновалась, а Роуэн не ночевал у нее уже больше года. Он был уже взрослым — ему было шестнадцать лет — и занимал слишком много места на соломенном полу. И все же Роуни кивал и обещал Башке сообщить, если что-то услышит о брате.
«Ты это сделаешь», — соглашалась Башка.
Щетинка и Кляксус запели песню о наводнении и падающих мостах, и петь такие вещи на мосту показалось Роуни несусветной глупостью. Он покинул их и перешел дорогу, высматривая вывеску гоблинов — а также высматривая какие-либо следы Роуэна, как он всегда делал на мосту. Он нашел вывеску, но и только. Она была прибита к перилам с противоположной стороны с помощью одного железного гвоздя. Роуни внимательно ее прочел. Он хорошо умел читать. Роуэн научил его. Там было написано:
«ТЕАТР!
Труппа АКТЕРОВ-Тэмлинов восхитит и поразит граждан этого почтенного города, когда настанут сумерки. Ищите сцену на ГОРОДСКОЙ ЯРМАРКЕ.
Сцена будет освещена хитроумными устройствами.
Актеры продемонстрируют чудеса МИМИКИ, ЖЕСТА и ДЕКЛАМАЦИИ, а также высочашие достижения в области музыки и акробатики, чтобы усладить все уши и глаза.
Два медяка за одного зрителя».
Он перечитал его. Он снова не смог поверить своим глазам. Он опять перечитал объявление.
Гоблины собирались поставить пьесу. Никто не мог поставить пьесу. Никому не разрешалось ставить пьесы, но гоблины собирались это сделать. Может быть, он успеет увидеть часть выступления, прежде чем всех их арестуют.
Остаток пути по мосту Роуни проделал бегом, мимо скрипок, духовых и барабанов. Куртка развевалась у него за спиной, как парус.
Картина III
Части механизмов и куски древесины устилали дорожку к мастерской Скрада. Роуни услышал, что внутри кто-то кричал. Он остановился на аллее и немного порылся в нагромождениях шестеренок, пока крик не превратился в тихое бормотание. Тогда он вошел.
Шум и не думал прекращаться. Он никогда не прекращался. Мистер Скрад все время кричал сам на себя.
— Добрый день, мистер Скрад! — крикнул Роуни из дверного проема, надеясь, что его сразу заметят. Мастерская пахла древесной стружкой и маслом, сквозь которые пробивался запах гнили. Скрад делал очень хорошие мышеловки, но все время забывал убрать оттуда мышь.
Пол покрывали деревянные доски, бруски меди и пирамиды шестеренок. Из одной стены торчали гвозди, на которых висели веревки, цепочки, инструменты и множество механизмов. На другой стене висели часы, и их было столько, что вся стена казалась сделанной из часов. Все они, или большая их часть, работали и тикали, никак не попадая в такт друг другу. Было похоже на ссору маятников.
Скрад склонился над верстаком посередине комнаты:
— Бурьян и чертополох! — орал он верстаку. Его голос был надтреснутым и усталым. Он отшвырнул погнувшийся инструмент и снял дугой со стены без часов. Он не заметил Роуни. На верстаке лежала заводная лошадиная голова, и она-то заметила Роуни. Глаза автомата следили за Роуни все время, пока он пробирался по полу, пытаясь не наступить на что-нибудь важное.
Роуни глубоко вздохнул:
— Добрый день, мистер Скрад! — снова крикнул он. Механик пугал его и всегда пугал его, но Роуни бывал здесь достаточно часто, чтобы не обращать на это внимания. Он почувствовал, как страх сжигает его изнутри, но это не мешало ему стоять посередине мастерской и пытаться докричаться до Скрада.
Голова механика резко поднялась. Он посмотрел на Роуни. Заводная лошадь посмотрела на Роуни. Потом они оба отвернулись, и мистер Скрад принялся бормотать себе под нос. Он не кричал. Это значило, что он слушает.
— Башка заплатила больше, чем нужно, мистер Скрад. В последний раз, когда вы чинили ей ногу, она заплатила больше, чем нужно.
— Чертополох! — сказал Скрад. Он сунул в ухо лошади длинную булавку и повернул ее. Лошадь закрыла один глаз.
— Это правда, мистер Скрад, — сказал Роуни. Он видел три бутылки машинного масла в шкафу за верстаком. Это было то, что нужно Башке, и Роуни знал, что одна бутылка стоит два медяка. «Два медяка за одного зрителя» — говорилось на табличке. Гоблинское лицедейство на сцене — за два медяка. Может быть, они будут в масках. Может быть, они будут извергать огонь. Может быть, у них будут железные зубы.
Он очень боялся делать то, что собирался сделать. Он сделал еще один глубокий вдох.
— Она переплатила, мистер Скрад, — сказал он. — Ей нужны два медяка сдачи.
Роуни встретил взгляд Скрада, когда тот злобно на него уставился. Он не собирался удирать. Он стоял здесь и этим показывал Скраду, что никуда не убежит.
Скрад сунул руку в шкаф у себя за спиной, взял бутылку машинного масла и поставил ее на верстак рядом с Роуни.
— Нет, — сказал Роуни, стоя и дыша. — На сей раз ей нужны два медяка.
Механик забормотал себе под нос. Он убрал масло обратно, порылся в кармане своей рубашки и положил на стол одну медную монетку. Потом он положил на нее вторую.
Роуни взял их:
— Спасибо, мистер Скрад. — Он вышел из мастерской, не переходя на бег. Он вышел с дорожки, не переходя на бег. Аллея за его спиной наполнилась лязгом, металлическим скрежетом и воплями. Металлический звук заставлял думать, что за ним гнались Башкины птицы. Роуни побежал.
Роуни пробежал полпути до рыночной площади мимо знакомых фонтанов и памятников. Один раз он споткнулся, удержал равновесие и остановился отдышаться под бронзовой статуэй Мэра. Статуя была в костюме с торчащей из нагрудного кармана цепочкой часов и протягивала вперед руки таким образом, что выглядела не то радушной, не то удивленной. Бронза была старой и позеленевшей, за исключением головы. У статуи менялась голова каждый раз, когда в городе менялся мэр. Башка намекала, что будет очень рада, если кто-нибудь снимет голову со статуи и отнесет ей, но пока что никто на это не осмелился.
Рядом кто-то закричал на кого-то, не на Роуни, что не помешало его желудку перевернуться. Он сунул две монетки в единственный карман куртки и пошел, шаг за шагом вспоминая, как нужно дышать. Ему очень хотелось сорваться на бег, но стражники могли решить, что он бежит по каким-то Ужасным Причинам и попытаться его поймать.
Большая часть семейства Башки ненавидела Северный берег и все время терялась здесь. Местные улицы подчинялись другим правилам. Они были идеально прямыми и пересекались под прямыми углами. Но Роуни знал все ориентиры и довольно легко находил дорогу на Северном берегу.
Он прошел мимо реликвария и железнодорожного вокзала Северного берега. У решетчатых дверей стоял привратник. На нем была яркая, привлекающая внимание униформа. Он держал в руках копье с кисточками и смотрел на противоположную сторону улицы.
Роуни медленно прошел мимо. Он мог только гадать, зачем тому понадобилось охранять заржавелый вход. Он был здесь один, поэтому вряд ли справился бы, если бы изнутри выползло какое-нибудь создание и попыталось взломать вход. На станции Южного берега стражники не дежурили. Они не были нужны. Если из глубин южнобережья вдруг выползет что-нибудь мерзкое, Башка с ним расправится. Возможно. Если захочет.
Роуни прошел мимо вокзала и дошел до площади, огромного открытого пространства, мощенного булыжниками, с фонтаном посредине и лотками повсюду. Уже была середина дня, и некоторые лотки уже сворачивались. Фермер с десятками длинных кос снимал палатку, позволяя крыше сложиться и превратиться в кучу ткани.
Роуни чуял всевозможную еду. Запахи накладывались друг на друга. Они набросились на него и не позволяли думать о чем-либо другом. Он подошел к лотку пекаря и улыбнулся лучшей своей улыбкой.
Пекарь протянула ему кусок хлеба:
— Вчерашний, — сказала она. — Все равно скоро заплесневеет и никто его не купит.
— Удачной торговли завтра! — сказал Роуни, вернее, попытался сказать сквозь хлебный сухарь, в который он вгрызался. За такие слова она дала ему еще кусок и помахала ему рукой, чтобы он ушел. Потом она потянула за цепочку у себя за спиной, и прилавок сложился в небольшой квадрат.
Механизм прилавка скрипнул, как правая нога Башки. Звук заставил Роуни вздрогнуть.
Он проскользнул между палатками и фургонами, оставляя позади всю суету и направляясь к фонтану в центре площади. Каменный медведь, каменный лев и каменный дракон извергали струи воды в треснутую каменную ванну. Он зачерпнул воды одной рукой и отхлебнул столько, сколько мог. Он окунул свой второй кусок хлеба в фонтан, пытаясь размягчить его, но хлеб только отсырел.
Голубь слетел на край фонтана и искоса посмотрел на Роуни. Голуби умеют смотреть только искоса. Роуни не стал обращать на него внимания. Он знал, что птица просто хочет хлеба. Он не думал, что это голубь Башки. Он так не думал.
Кто-то схватил Роуни за руку:
— Отдай мне хлеб, карлик Роуни, — сказала Вэсс. На ее плече висел мешок с зерном. — Я хочу есть.
— Отпусти меня, — сказал Роуни. Она не послушалась. Он отдал ей второй кусок хлеба, и она поставила мешок на землю, чтобы взять его, но так и не отпустила Роуни.
— Помоги мне отнести цыплячий корм домой, — сказала она. — Болвашки отнесли яйца, но корм пришлось нести мне. Он тяжелый. — Вэсс называла остальных детей из лачуги Башки, тех, у кого не было имен, тех, кому приходилось придумывать себе имена, болвашками. Она произносила это, как дразнилку: Башкины болвашки, Башкины болвашки.
— Не могу, — сказал Роуни. — Мне нужно кое-что сделать для Башки.
— Что?
— Доставить сообщение.
— Какое сообщение?
— Не могу сказать.
— Значит, ты врешь. Мне кажется, нет никакого сообщения, поэтому ты должен помочь мне тащить цыплячий корм. — Она сунула в рот остаток хлеба и швырнула в Роуни пакетом. Он помал его за один конец, чтобы он не сбил его с ног. Вэсс пихнула его в спину, и они отправились на юг. Они очень медленно шли на юг, прочь от ярмарки и прочь от гоблинов.
Вэсс была в два раза выше него. Она могла бегать гораздо быстрее, чем он. Она поймает его, если он попытается убежать.
Они достигли южного края площади. Стражник уже ушел со своего поста у ржавых дверей вокзала, исполнив свои обязанности.
Роуни мотнулся в сторону, увлекая Вэсс за собой, бросил мешок и побежал к дверям. Он нажал на металлическую решетку и проскользнул внутрь. Он почувствовал, как следом за ним просунулась рука Вэсс и схватила его за шиворот. Он потянул на себя.
— Глупый карлик! — крикнула Вэсс.
— У меня важное сообщение от Башки! — Роуни злился, что она не позволяла ему доставить его, хотя на самом деле и не было никакого сообщения.
— Глупый, — сказала она. — Такой глупый. Теперь копатели тебя достанут. Ты слышишь их? Ты слышишь их за твоей спиной?
Роуни шагнул назад, глубже внутрь. Он не смотрел себе за спину.
— Там все затоплено, — сказал он. — Они прокопали туннель в реку, и теперь все затоплено. — Все это знали. Мэр хотел проложить рельсы между Северобережьем и Южнобережьем. Он не оставлял попыток, но туннель все время оказывался затоплен.
А еще мэр хотел выкорчевать хаотичные постройки Северного берега и насадить там прямые дороги. Так всегда говорила Башка.
— Люди все еще слышат, как они копают, — сказала Роуни Вэсс. — Это значит, что копатели все еще здесь, в туннеле. — Она дала этой мысли укорениться в голове Роуни. Мысль укоренилась. Роуни представил себе копателей к кожей, серой от постоянного нахождения в воде. Он представил себе, как они копают и копают без конца, как они все время продвигаются вперед и ломают препятствия лопатами, ломами а то и просто голыми руками. Копатели были людьми без сердец, без собственной воли, и они просто делали то, что им было приказано. Роуни мог только гадать, не остался ли кто-нибудь из них внизу, заплутав среди воды, и не всплывет ли когда-нибудь с другой стороны мира. Он подумал о туннелях за своей спиной, в которых роились духи копателей.
— Я защищу тебя, — сказала Вэсс самым сладким голосом, на который была способна. — Выходи и тащи мешок.
Роуни снова отступил назад и ответил: «Нет». Теперь он будет бродить по туннелям. Теперь его надо бояться.
Вэсс плюнула на землю. Потом она улыбнулась, и это было похоже на миниатюрную копию улыбку Башки:
— Где мое масло, карлик? — спросила она.
Сердце Роуни билось, как будто хотело сбежать от него:
— Какое еще масло? — Вэсс уже ушла из дома, когда Башка дала ему поручение. Вэсс не мола о нем знать.
— Хватит! — заорала Вэсс, и Роуни не думал, что это было обращено к нему. Ее глаза были закрыты. Все мышцы ее лица были напряжены. — Ты не можешь! Я не болвашка. Хватит, хватит! — Вэсс побрела прочь и скрылась из виду. Мешок она забрала с собой.
Роуни стоял неподвижно. Он не понимал, что только что произошло. Он аккуратно сложил это в шкаф на задворках своей памяти, где хранились другие вещи, которых он не понимал.
Он все ждал, когда позади него раздастся скрежет лопат и шум шагов. Было тихо, холодно и угнетающе, хотя тепло и суета рынка, где Вэсс могла все еще поджидать его, были всего в нескольких футах.
Он стоял столько, сколько мог, а потом еще столько же. Он не оглядывался. Он не слышал ни лопат, ни шагов, ни других признаков приближения копателей. Наконец он сам шагнул три раза и выскользнул из железных дверей.
Вэсс ушла, как и большая часть рыночной публики. С пустой площади уезжали несколько открытых фургонов. Небо было синим, но темнее, чем прежде. Почти сумерки. Он побежал.
Картина IV
В центре ярмарочной площади стоял закрытый фургон. У него были стены и крыша, как у маленького дома на колесах. Вокруг него собралась толпа. Небо все еще было синим, но солнце уже закатилось.
Роуни спустился по склону с дороги на траву. У него болели ноги. Он слышал барабаны и флейту, хотя и не видел ни одного музыканта. Он встал в самой задней части толпы. Ему пришлось встать сбоку, чтобы разглядеть фургон сквозь плотное скопление людей. Он нашел местечко, с которого было хоть что-то видно, и стал ждать развития события. Он пытался стоять неподвижно, но все время переминался с ногу на ногу.
Дверь фургона выпала наружу. Она остановилась параллельно земле и превратилась в сцену. Там, где была стена, повис занавес, пряча внутренности фургона. Другой занавес висел по краям сцены, пряча то, что было внизу. Откуда-то с крыши фургона аздались звуки труб, играющих фанфары.
Гоблин шагнул на сцену.
Роуни смотрел во все глаза. Он никогда раньше не видел Измененных. Этот был абсолютно лыс и куда выше, чем, по мнению Роуни, могли быть гоблины. Его острые уши торчали из головы в разные стороны, а его глаза были большими и все в серебристых и коричневых прожилках. Его кожа была зеленой, как мох и водоросли. Его одежда была сшита из ткани самых разных цветов.