Сергей Гомонов — Василий Шахов
Тень Уробороса (Лицедеи)
Книга 1. «Фарс»
Великие дела совершаются чудовищами…
Андре Моруа
ЭЛИКСИР (1 часть)
Пролог
— Ну, и что у нас здесь? А, встречаешь! Встреча-а-аешь! — Алан Палладас небрежно потрепал холку лохматого пса.
Соскучилась псина. День за днем в четырех стенах сидеть, мечтая о прогулках, редких и коротких…
Прыгает зверь, веселится. Ему бы на волю, за полярный круг. Туда, где станет пес носиться вволю и спать в сугробах. С такой шерстью разве замерзнешь? Ему там раздолье. А вот не суждено: подопытная скотинка он у шуткаря-биохимика.
Отчего шуткаря? Да в двух словах и не расскажешь.
Одно известно — знай Палладас, чем все кончится, то бросил бы свои эксперименты, а записи до единой уничтожил. И результаты…
* * *
За решеткой клети в небольшом загончике лежало странное существо.
При виде хозяина оно задрожало. Не от страха, ведь не был Палладас деспотом-живодером и в душе жалел несчастную тварь. Однако не имелось иного выхода у биохимика, кроме как проверить действие вещества на человекообразном. Не ради кошек и крыс корпел он денно и нощно над мудреными формулами…
Синтетический матрас и пол в загоне заваливали клочья свалявшейся шерсти. Но не пухово-белоснежной, а коричневой, по виду похожей на пальмовую «дранку» или высохшие волокна оболочки кокосового ореха. Шерсти обезьяны.
Ученый присел на корточки и отодвинул от себя морду пыхтящего пса. Лохмач заскулил, облизнулся, нетерпеливо потоптался, чтобы убедиться в человеческой несговорчивости. Не обратили на него внимания, и тогда пес, подогнув под себя хвост, уселся поодаль. Совсем неинтересно было ему смотреть на соседку-обезьяну, которая жила с ним бок о бок уже не одну неделю. Насмотрелся вдоволь. Вот погулять бы!..
Мало теперь похожее на орангутанга, да и вообще на какое-либо животное земной фауны, существо в загоне перевело взор мутных темных глаз с собаки на человека. И что-то простонало. Из-под остатков его клочковатой вылезающей шерсти пробивался белый пух.
— Ну-ну! — поднимаясь, заключил мужчина и снова отпихнул от себя навязчивого великана-пса, который возомнил, будто с ним сейчас пойдут гулять.
Палладас взял со стола стереокамеру, вошел в загон и сделал несколько снимков болеющей твари. Затем долго сравнивал результаты. Новые с предыдущими — вчерашними, позавчерашними…
Ученый одобрительно покрякивал: удавался эксперимент, и еще как.
А когда брал у подопытной твари кровь, та даже не шелохнулась. Лишь по-прежнему постанывала слабо, скулила, что собака.
— Потерпи еще, давай-ка! — ободрил ее Алан, прикладываясь к окуляру микроскопа. — Хорошо у тебя все, не переживай!
Тварь словно поняла — вздохнула.
Загудели разъезжающиеся створки дверей лаборатории.
— Па! — послышался девичий голос. — Фу! Ну здесь и вонь! — по плечу биохимика осторожно постучали тонкими пальчиками: — Па, подкинь монеток, очень нужно!
Палладас оглянулся и увидел дочь. Высокая, тоненькая пятнадцатилетняя красавица с серо-голубыми глазищами и густыми темными волосами — точь-в-точь того же оттенка, что и у него. Ну, может, и не красавица. Но мила бесподобно.
Мотнул головой в сторону висящей в открытом шкафу куртки — возьми, дескать, сама, сколько надо.
Уходить девчушка не торопилась, даже основательно опорожнив отцовский бумажник.
— Бедная Макитра! — сказала она, а сама пристально рассматривала мутанта и морщила при этом нос.
— Бедная, бедная, — согласился отец. — Все-таки, Фи, это первый опыт на крупном теплокровном… Любой сюрприз… — Палладас, кряхтя, вывалил из рюкзака несколько пачек собачьего корма — сухого, в пачках, и консервированного, в пластиковых контейнерах, — любой сюрприз не исключен…
— А в собачьем виде она будет даже ничего… Может, и не надо ее потом — обратно?
— Обезьяну брал — обезьяну надо и вернуть… — категорически-строго отрезал Палладас. — И не мешай мне, Фанни! Видишь же — у меня работы навалом! Иди себе, куда шла…
Как загипнотизированная, смотрела Фанни на линяющее бело-бурое существо. Очень медленно проговорила по наблюдении:
— Странные эти приматы… До того на человека похожи, аж стыдно! За обезьян… — и, очнувшись, снова защебетала: — Пока, па! Спасибо за моральную, — (взмах банкнотами) — поддержку!
— Давай, давай! Не загуливайся там долго: сегодня же мать приезжает…
— Ах, точно! — девушка хлопнула себя по лбу. — Конец гастролям — конец свободе! Ладно, вернусь к концу передачи для маленьких сволочей!
— Угу… Я чуть было не поверил…
— Ну уж никак не позднее начала стереошоу для сволочей взрослых. Пока, папа Франкенштейн!
Палладас фыркнул: начиталась… или насмотрелась? Франкенштейн… Откуда ж это? Знакомое имя. А может, фамилия?..
Юная мизантропка выскользнула из лаборатории, и, тут же позабыв о дочери, Алан продолжил свое занятие.
Повторное перевоплощение состоялось почти неожиданно. Я готовил орангутанга к обратной отправке в зоопарк, пес овчарки был изолирован, но периодически попадал в поле зрения обезьяны. Я еще не могу быть уверенным, но предполагаю, что орангутанг почти осознанно копировал теперь поведенческие особенности пса. Трансформация свершилась через два дня, пришлось изменять договор с зоопарком.
Я почти уверен теперь, что действие препарата контролируется психикой. Обезьяна вернулась в прежний облик через три дня. Но перед этим, пользуясь вполне традиционным для наших широт внешним видом собаки и лжесобаки, я вывел животных на улицу.
Набегавшись со своим двойником, полиморф по возвращении крепко заснул. Хорошо, что я сообразил не просто задвинуть щеколду, но и закодировать замок: утром я застал в вольере не пса, а снова обезьяну. Это говорит о том, что она перевоплотилась во время сна, причем задолго до истечения прежнего срока. Проведенный анализ показал, что это не связано с ослаблением действия вещества. Тогда — с чем же?
* * *
Рабочий космопорта бросил на тележку последний тюк с мусором. Не обращая внимания на своих коллег, таких же биороботов, или иначе — «синтов», он покатил груз через площадку между подсобными помещениями.
Толпа прилетевших с Колумба редела. Пассажиры, перестав быть таковыми, уже подстроились к ритму земного города, уже ассилилировались с теми, кто не покидал Москву, уже начали думать о делах повседневных, забывая веселье курортной планеты.
В километре от порта громадный транспортер буксировал челнок по взлетному полю, и так же медленно и размеренно «синт» толкал свою тележку, не глядя в ту сторону, где надрывались двигатели монструозной машины.
До распылителя было уже подать рукой, однако рабочий услышал странные звуки, доносящиеся из глухого закутка между низенькими постройками. «Синт» насторожился. На территории не должно быть посторонних — это аксиома. Но в темном тупичке кто-то был. Рычание — не рычание, не разобрать. И вроде как стонет человек.
Биоробот бросил свою поклажу и осторожно, вдоль стены подсобки, подкрался ко входу в узкий коридорчик.
Рычание перешло в сдавленный кашель. Борьбы, кажется, там не было. Но оставить без помощи человека, предположительно в ней нуждающегося, «синт» не мог. На этот счет в мозг его была заложена жесткая программа.
Рабочий наладил связь с напарником и тихонько попросил подкрепления. В закутке затихли. Помедлив несколько секунд, биоробот решился сделать шаг вперед.
— Р-р-р… я-а-а-ап… яп… р-р-р! — с остервенением рыгнула темнота.
А потом «синт» закричал.
Когда на место происшествия подоспели другие биороботы, они обнаружили бедолагу лежащим навзничь, без сознания. Кроме него, в тупике не было больше никого.
* * *
Он мчался навстречу закату.
Желание было одно: чтобы все запланированное осуществилось…
Легко было бежать. Так легко, что можно было одновременно думать, вспоминать. Ни одышки, ни усталости.
Солнце… Не всегда оно было таким над Москвой!
Ему повезло стать свидетелем отключения Фильтросферы. Сколько же времени минуло с тех пор? Кажется, полвека… Он был совсем мал. Родители взяли его с собой посмотреть уникальное событие. За шесть лет до Москвы Фильтросферу отменили в Нью-Йорке, и сопровождалось это действо грандиознейшим шоу. Американцы любят и умеют веселиться от души. А все почему? Миграция! История помнит и других американцев, но было то в незапамятные времена…
Тогда он стоял возле матери и в тревоге, с холодным комком в животе, таращился в серебристые небеса. Фильтросфера, которая была создана полтысячелетия назад с целью защитить город от радиации, переливалась перламутром. А тот тускло-золотистый комочек — это, как говорили взрослые, и есть Солнце. Они видели светило, выезжая за пределы Москвы, но не иначе как через прозрачную, чуть затененную крышу автомобилей или флайеров.
Все, что за пятьдесят лет, казалось, ушло в глубокие лабиринты памяти, сейчас являло себя удивительными подробностями…