Элиза. Тара? Это место?
Гарден. Выдуманное. Дом в «Унесенных ветром» — в старом кино. Из прошлого столетия.
Элиза. Замечено. Продолжай.
Гарден. Я должен был играть на дне рождения в одной семье. Идея вечеринки была из этого фильма. Предполагалось, что все будут одеты в сюртуки и кринолины, хотя получилось некоторое смешение костюмов. У нас были костюмы лет на сто более ранние — мундиры французских гренадеров, оплетенные тесьмой, платья в стиле ампир, брюки со штрипками, платья с бахромой и длинными шлейфами. Они заказали старую музыку. Преимущественно Стивен Фостер. «Лебединая река» — в таком духе. Никакого джаза или страйда, ничего подобного. Так что я отошел от всех современных мелодий и погрузился в музыку прошлого. Тогда все и произошло.
Элиза. Когда ты играл?
Гарден. Да. И еще раз, более сильно, во сне на следующую ночь.
Элиза. Что произошло?
Гарден. Я покинул самого себя и превратился в другого. Не Тома Гардена. В кого-то незнакомого.
Элиза. Расскажи мне об этом.
Луи Бреве пришел в себя. Его подташнивало. Он лежал на спине и ощущал кислый вкус слюны в глотке. Чтобы загородиться от света и успокоить свой желудок, он прикрыл глаза ладонью и перевернулся, стараясь зарыться в подушки.
Его щека наткнулась на грубую ткань матраса, вместо свежего белого белья, к которому он привык.
Мерзкий запах проник глубоко в ноздри, и Бреве приподнялся на руках, широко открыв глаза.
Голый матрас под ним был грязен от сальных волос, пятен старой крови, остатков рвоты, засохшей и превратившейся в корку. Койка под матрасом была сделана из железных трубок, когда-то белых, на которые была натянута сетка из крученых конопляных веревок. В щели пола из голых сосновых досок набилась грязь. Грязь медленно колыхалась… это ползали тараканы.
Бреве рассудил: нет дубового пола, нет узорчатого ковра, нет ореховой мебели, простыней, наволочек, подушек. Это не спальня Луи Бреве. Quod erat demonstrandum[3].
Итак, где же он находится? Стараясь не шевельнуть головой, которая раскалывалась от боли, Бреве медленно сел. Он посмотрел налево и направо, избегая солнечных лучей, которые лились в дверь в дальнем углу комнаты. Стены были обшиты сосновыми планками. Квадратные прорези в них напоминали окна, незастекленные и без занавесок, с решетками из черного железа. Койки стояли в ряд. На матрасах лежали бесформенные тела, облаченные в грубую голубую ткань.
«Луи опять напился и вступил в армию, — была его первая мысль. — Как я это объясню Анжелике?» — тут же пришла вторая.
— Эй вы, лежебоки! Подъем!
Разве в армии не трубят горнисты или нет какой-либо другой стандартной процедуры? Значит, Луи не в армии. Q.E.D.
Люди вокруг него поворачивались и стонали, урчали и испускали ветры, сморкались и приподнимались. Их головы поворачивались назад и вперед, как у бешеных боровов, ищущих, что бы разнести. Один за другим недобрые взгляды останавливались на Луи Бреве. Голоса зазвучали громче, пока совершался утренний ритуал надевания ботинок, почесываний, приборки постелей.
— Кто этот новенький?
— Не знаю. Надзиратели привели. Ночью.
— Они его использовали?
— Нет. На нем нет отметин.
— Может быть, они слишком устали.
— Ну да!
— Может быть, они не захотели беспокоить вас, леди.
— Или поделить его, ты хочешь сказать?
— Я же тебе сказал, на нем нет метки.
— Кончайте, вы там! — в голосе, прозвучавшем из-за двери, было многое: тупая ярость, ущемленная властность, плохой характер из-за постоянно подавляемых чувств.
Нет, решил Луи, он определенно не в армии. Все еще держа голову неестественно прямо, он встал и начал двигаться по центральному проходу между койками.
— Эй, погоди! — закричал кто-то.
— Послушай! Перрик должен идти первым! — раздалось с другой стороны.
— Он может идти!
В комнате внезапно все стихло.
— Должно быть, он из господ! — последнее прозвучало в тишине и сказано было скорее со страхом, чем сердито.
— Извините! — Луи Бреве повернулся к двери. — Надзиратель, или кто еще, не могли бы вы подойти? Произошла ужасная ошибка.
— Извините! — кто-то пропел в комнате вполголоса.
— Назад! — раздался голос за его спиной.
— Не злите Уингерта!
— Он всех нас пошлет сегодня на дамбу!
Люди возле кроватей медленно двигались вперед по направлению к тому месту, где стоял Луи. Теперь он расслышал тот звук, которому вначале не придал значения и который посчитал за галлюцинацию, — позвякивание цепей. Стальная цепь от якоря средней величины тянулась от кровати к кровати и между ногами людей. Ноги людей соединялись отдельными цепями, пристегнутыми к общей. Оба конца длинной цепи, видимо, были присоединены к первому и последнему человеку.
Когда люди двигались вперед, чтобы загородить путь Луи, их цепи протягивались вдоль кроватей и падали на пол, издавая характерное звяканье.
— Что вы там делаете? — раздался тот же самый голос, вероятно, принадлежащий мистеру Уингерту. В голосе слышались угрожающие нотки. В тишине, внезапно установившейся в комнате, шаги звучали очень громко. В дверном проеме возник силуэт мужчины и загородил свет.
Уингерт был огромен: мощный в плечах, толстый в талии, с широкими, как у женщины, бедрами и полными ляжками. Даже голова у него была огромная. Нечесаные волосы свисали на глаза и воротник.
Его тень была большой и темной — за исключением белеющих глаз, когда он вглядывался в комнату, да блеска золота на среднем пальце правой руки. Золота и чего-то еще, коричневого овала, который мог быть вырезанной печаткой. Странное украшение для охранника спального барака разбойников, подумал Луи. Вероятно, он отнял его у какого-нибудь заключенного. Разрешив эту загадку, он тут же столкнулся со следующей: что он, Луи, здесь делает? Как могло случиться, что он очутился среди бандитов, не имея ни малейшего представления о том, как это произошло?
Бреве вынужден был отложить свои размышления на эту тему. Тучный человек вошел в дверь, двигаясь как тигр, пробирающийся сквозь высокую траву.
Уингерт мог запугать обычных преступников, но не Бреве. Луи начал заниматься боксом с тех пор, как ему исполнилось девять лет. Он тренировался, будучи на военной службе и в колледже, и три года подряд был чемпионом.
Мужчина выглядел большим, но слабым. Его руки, каждая величиной с добрый окорок, казались такими же дряблыми, как сало этого окорока.
Видя, что Луи свободно стоит в середине комнаты, мужчина медленно, с презрительным видом начал подходить к нему. Большие руки скрещены на груди. Колени развернуты, чтобы придать большую устойчивость длинному телу.
Бреве приготовился: принял стойку, расслабил плечи, сжал кулаки, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы создать запас кислорода.
— Послушай, Уин, все в порядке. — Маленький человечек, такой же широкий, как надсмотрщик, но на две головы ниже, выступил вперед справа от Луи. Его шаг сопровождался более громким лязгом, чем у других людей. — Он ничего не знает. Просто новый парень, и все.
Массивная голова повернулась в сторону маленького человечка. Прежде чем цепь опустилась, ближайший окорок внезапно двинулся в нужном направлении и вошел в соприкосновение с протестующим. Человек согнулся, как тряпичная кукла, брошенная на спинку стула. Затем распрямился, словно кукла с резиновой спиной, пролетел над кроватями и стукнулся о стену на высоте шести футов, рядом с потолочной балкой. Это движение сильно натянуло цепь с правой стороны комнаты, так что половина присутствующих попадала.
Луи принял более низкую стойку. Подбородок Уингерта повернулся в прежнем направлении и тумбообразные ноги понесли его по проходу. Все было кончено в три удара: Луи нанес прямой левой и правой апперкот, оба попали в точку; Уингерт, не шелохнувшись, вытянул свою руку и ударил Луи тыльной стороной, как человек, сметающий со стола капусту.
Камень, или что-то другое, что было в руке надсмотрщика, попал в щеку под глазом. Из рассеченной щеки брызнула кровь. От удара шея свернулась на сторону. Сила удара была такова, что Луи полетел назад, через кровать, на колени одного из прикованных людей. Это движение так натянуло цепь, что вся левая сторона попадала, как домино.
Успокоив целый барак двумя ударами, Уингерт пошел к выходу. Он двигался по центральному проходу вперевалку, что было заметно со спины. Луи попытался подняться. Но когда он встал на колени, один из заключенных ударил его по затылку чубуком трубки, которая до того была тщательно спрятана между матрасом и сеткой кровати.
Луи Бреве упал вперед и потерял сознание.
— О мой бедный, мой милый! — Прохладные сухие пальцы прикасались к его лбу — единственному месту на лице, которое не опухло, не болело или не было забинтовано. Луи лежал на нормальной постели, в нормальной комнате с оштукатуренными стенами, расписанным потолком и толстым ковром, который поглощал звуки приходивших и уходивших докторов, медсестер и сиделок. Клэр с прохладными руками и массой золотых волос ухаживает за ним и притворяется, что его теперешнее состояние ужасно ее огорчает.
Однако скоро Луи почувствовал себя почти хорошо. Конечно, у него болело все — самая сильная боль была глубоко в гортани, — но голова была ясной. В членах не было той свинцовой тяжести, которой всегда сопровождалось похмелье. Может быть, это из-за того, что ему давали лекарства.
— Где я был? — Собственный голос дошел до его ушей, приглушенный бинтами вокруг рта. Ему показалось, что нескольких зубов не хватает.
— Ты дома, дорогой.
— Это не Уиндемер.
— Конечно, нет. Это моя комната в отеле. Я и не подумаю вернуть тебя назад на плантацию к этой женщине.
Но где я был?
— Несчастный случай. Прошлой ночью. Лошади понесли, как говорит твой возница, такой трус, — и перевернули коляску. Трое из них сильно пострадали, и их пришлось прирезать.
— Это не было дорожное происшествие, Клэр.
— Но… так все говорят.
— Они ошибаются. Который час?
— Начало десятого.
Он изогнул шею, чтобы посмотреть в окно, но оно было завешено тяжелым зеленым бархатом.
— Утра или вечера?
— Вечера. Ты проспал весь день, мой бедный.
— Утром я проснулся в странном месте, в комнате, обитой сосновыми досками где-то в районе болот. Я находился среди бандитов в цепях, хотя и был свободен. Когда я позвал, чтобы кто-нибудь помог мне, вошел громадный мужчина и ударил меня. Я дважды попал по нему, но он уложил меня с одного удара. И вот я здесь.
— Какой ужасный сон тебе приснился!
— Это был не сон, Клэр.
— Что за бред ты несешь, — холодно сказала она. — Люди могут сказать, что твой рассудок поврежден в результате несчастного случая и пьянства.
— А не ты ли это сделала? Поместила меня среди бандюг, показала мне, насколько я пал — или могу пасть?
Она посмотрела на него сузившимися глазами. Когда она так смотрела, ее лицо замыкалось, и Луи знал, что она удалялась от него на миллион миль, ожидая, что он скажет что-нибудь непростительное.
Луи задержал дыхание и осознал, насколько хорошо он себя чувствует.
Это случилось в следующее воскресенье, когда он со своей женой Анжеликой сидел на мессе. Пока священник монотонно пел свою латынь, Дух Святой снизошел на Луи Бреве и уже никогда в земной жизни не покидал его.
— Господь — мой пастырь, — прошептал Луи, челюсть его еще болела. — Он хранит меня, как хранил пасхального агнца иудеев…
Анжелика повернулась к нему с шиканьем, готовым сорваться с ее губ. Она остановилась, увидев блеск в его глазах.
— Как хранил живую кровь Сына Своего, — голос Луи стал громче, — так Он направляет меня и распространяет подобно свету. Он возвышает мою душу и растворяет ее в солнечных лучах.
К нему начали поворачиваться головы соседей с гневом или смущением на лицах.
— Он возвышает меня, как Пророка, и низвергает в адское пламя, как низверг он Князя Воздуха.
Маленькая ручка Анжелики сжала его локоть. Ее пальцы впились в его мускулы, пытаясь причинить боль, но не сумели.
Луи встал, ведомый только Духом, и заговорил громче.
— Но Он снова возвысит меня, Меч Господен поднят высоко…
— О, замолчи же! — взвыла Анжелика и затолкала его в неф, где он остановился. Затем, будто проснувшись, неуклюже преклонил колени, повернулся и медленно пошел к выходу.
Среди шума голосов вокруг него он явственно расслышал два слова: «Опять пьян». Но он не был пьян.
Жара и духота под тентом давили словно атмосфера перед грозой. Напряжение в воздухе порождало нетерпеливое ожидание чего-то — пусть даже исполнения пророчеств о близком конце, лишь бы избавиться от чувства неопределенности.
Частично напряжение исходило от укротителей змей. Текучее движение их раскачивающихся тел, все убыстряющийся танец блестящих от масла рук наэлектризовали толпу до предела. Напряжение должно было прорваться. И оно прорвалось.
— Я была неверна мужу…
— Я хотел украсть лошадь соседа…
— Я избивал свою жену…
— Я был пьяницей, — слова вырвались из горла Луи Бреве. — Вино для меня было другом, сначала добрым и ласковым. Затем оно стало господином, приказывающим и награждающим. В конце концов оно превратилось в дьявола, издевающегося надо мной и толкающего к дальнейшим безрассудствам.
— Аминь.
— Я был богатым человеком из семейства, известного в этих местах. Моим лекарством были хорошее вино и бренди, привозимые из Франции. Я растратил золотые монеты и любовь порядочной женщины на эти вина. И после этого любое вино стало хорошо для меня.
— Аминь!
— Искушаемый дьяволом, живущим в бутылке, я промотал свое состояние и начал тратить деньги моей доброй жены. У грязи в канаве было больше твердости, чем у меня. Я стал приятелем головорезов и проституток и в конце концов — преступников, прикованных к своим киркам и лопатам, мостящих дороги.
— Аминь!
— Прежние друзья отворачивались, завидев меня. Наш Господь тоже видел все это — но отвернул ли Он свое лицо от меня?
— Нет!
— Нет, Он не сделал этого. Он простер Свою руку и коснулся моего сердца. Маленьким и твердым, как камень, было это сердце. И теперь, от прикосновения Господа, оно расширилось и наполнилось золотым светом, и темная кровь вытекла из него. Господь принял меня в Свое лоно. И я больше не пьяница.
— АМИНЬ!
Волна чувств, сфокусированная радость трех сотен изголодавшихся человеческих существ влились в уши Луи Бреве. Эйфория от этого была посильнее, чем от любого вина или виски, которые ему довелось пробовать.
— Сын мой, ты нарисовал замечательную картину с этой историей о пьянице. Пусть они идут, ненавидя и любя тебя. «Известное в этих местах семейство» и «растратил золотые монеты» — они проглотили все это за милую душу.
— Это правда, мистер Лимерик. — Луи после службы все еще держал шляпу в руках. Осознав это, он поискал глазами, куда можно было бы положить ее, и, не найдя ничего подходящего, водрузил на голову. Это вряд ли было вежливо — под тентом он был как бы в помещении, — но Луи не хотел держать шляпу, как нищий.
— Конечно, это правда, и вы рассказали так хорошо.
— Спасибо, сэр.
— Слишком хорошо, чтобы такой хозяин, как я, позволил вам уйти. Как насчет пяти долларов в неделю? Конечно, в пути вы будете питаться с моей семьей. — Лимерик кивнул назад, туда, где его дочь Оливия спокойно выбирала банкноты, попавшие в корзину для пожертвований, и сортировала серебро. Ни на минуту не прерывая своего занятия, она подняла голову и улыбнулась Луи.
— Кроме того, если кто-то опустит что-нибудь в ваш карман или шляпу, это ваше. Ясно?
— Это очень щедро, сэр. А что я должен делать, чтобы нести слово Божие?
— Помогать моему мальчику, Гомеру, натягивать тент. Приходить на собрания. И рассказывать вашу историю, как вы это сделали сегодня.