— Гм… не думаю, чтобы у нас остались пирожные, ведь кухня уже закрыта, — говорит доктор Клей. — Хочешь леденец?
Пилар приносит банку, полную леденцов на палочке.
Ма говорит:
— Выбирай, какой тебе больше нравится.
Но их слишком много. Здесь есть и желтые, и зеленые, и красные, и голубые, и оранжевые. Все они плоские и круглые, и совсем не похожи на тот шарик, который принес мне Старый Ник, Ма выбросила в мусорное ведро, а я все равно съел. Ма выбирает для меня красный, но я качаю головой, потому что леденец Старого Ника тоже был красным, и я боюсь, что снова расплачусь. Тогда Ма выбирает зеленый, и Пилар снимает с него обертку. Доктор Клей втыкает иголку в мою руку с внутренней стороны локтя, и я кричу и пытаюсь вырваться, но Ма крепко держит меня. Она всовывает леденец в мой рот, и я сосу его, но боль от этого все равно не проходит.
— Ты — молодец, — говорит Ма.
— Мне не нравится.
— Посмотри, иголку уже вытащили.
— Отличная работа, — говорит доктор Клей.
— Нет, конфета.
— Ты же получил свой леденец, — удивляется Ма.
— Мне он не нравится, мне не нравится зеленый.
— Какие проблемы? Выплюнь его, и все.
Пилар забирает зеленую конфету.
— Попробуй оранжевый, я больше всего люблю оранжевые леденцы, — говорит она.
А я и не знал, что можно взять два. Пилар снимает с конфеты обертку, и я сую ее в рот. Этот леденец гораздо вкуснее зеленого.
Сначала я чувствую тепло, но потом мне становится холодно. Тепло было приятным, а холод почему-то мокрый. Мы с Ма лежим в кровати, но она гораздо меньше нашей, и в комнате становится прохладно. Мы лежим на простыне, а укрываемся другой простыней, и одеяло совсем не белое, а голубое…
Это не наша комната.
Глупый пенис встает.
— Мы теперь снаружи, — шепчу я ему. — Ма…
Она резко вскакивает, словно ее ударило током.
— Я описался.
— Ничего страшного.
— Да, но вся кровать теперь мокрая. И моя футболка на животе тоже.
— Забудь об этом.
Я пытаюсь забыть. Я смотрю мимо ее головы. Пол похож на наш ковер, только весь ворсистый, безо всякого рисунка и краев. Он серого цвета и доходит до самых стен. Я и не думал, что стены могут быть зелеными. На одной из них нарисовано чудовище, но когда я присматриваюсь получше, то понимаю, что это на самом деле огромная волна на море. На стене виднеется какой-то прямоугольник, похожий на наше окно. Я знаю, что это — боковое окно, перечеркнутое сотнями деревянных полосок, между которыми просачивается свет.
— Я никак не могу забыть, — жалуюсь я Ма.
— Конечно, не можешь. — Она находит мою щеку и целует ее.
— Я не могу забыть, потому что мне мокро.
— А, об этом, — говорит она совсем другим голосом. — Я сказала это не для того, чтобы ты забыл о том, что обмочился, а для того, чтобы ты не беспокоился об этом. — Она встает с кровати. На ней по-прежнему бумажное платье, которое все измялось. — Сейчас попросим медсестер сменить нам постельное белье. Но я не вижу никаких медсестер.
Но ведь все мои футболки… Они остались в комоде в нижнем ящике. Они были там вчера, значит, и сегодня лежат на своем месте. Но осталась ли на месте наша комната, ведь нас в ней нет?
— Мы что-нибудь придумаем, — говорит Ма. Она стоит у окна и раздвигает деревянные полоски. В комнату врывается свет.
— Как ты это сделала? — Я бегу к окну, но ударяюсь ногой о стол, бам.
Ма потирает ушибленное место.
— С помощью вот этой веревки, видишь? Это — шнур для жалюзи.
— А зачем он…
— Это шнур, который открывает и закрывает жалюзи, — поясняет Ма. — А вот это — жалюзи, я думаю, их назвали так потому, что они перекрывают тебе обзор.
— А зачем им перекрывать мне обзор?
— Слово «тебе» означает в данном случае «всем».
С чего это я вдруг превратился во всех?
— Они не позволяют людям заглядывать в окно или выглядывать из него, — говорит Ма.
Но я гляжу в окно — оно похоже на телевизор. Я вижу траву, деревья, кусок белого здания и три машины — голубую, коричневую и серебристую с полосками.
— Смотри, вон там на траве…
— Что?
— Кто это, стервятник?
— Нет, я думаю, это обыкновенная ворона.
— Вон еще одна…
— А вот это — как его там? — голубь, что-то у меня сегодня память отшибло. Ну все, давай будем умываться.
— Но мы ведь еще не завтракали, — возражаю я.
— Позавтракаем потом.
Я качаю головой:
— Завтрак всегда бывает до умывания.
— Не всегда, Джек.
— Но…
— Нам уже не нужно делать все так, как раньше, — говорит Ма. — Мы можем теперь поступать, как нам захочется.
— Но мне нравится сначала завтракать, а потом уже умываться.
Однако Ма уже ушла за угол, и я ее не вижу и бегу за ней. Я нахожу Ма в небольшом помещении внутри нашей комнаты. Пол здесь покрыт холодными белыми квадратами, а стены тоже белые. Здесь есть унитаз, который совсем не похож на наш, и раковина, которая в два раза больше нашей. Я замечаю большой непрозрачный ящик — это, должно быть, душ, в котором любят плескаться люди в телевизоре.
— А куда же спряталась ванна?
— Здесь нет ванны.
Ма раздвигает дверцы ящика в разные стороны. Она снимает свое бумажное платье, комкает его и бросает в корзину, которая, как мне кажется, служит мусорным ведром, только у нее нет крышки, которая делает динг.
— Давай избавимся и от этого рванья. — Ма стаскивает с меня футболку, и та тянет меня за лицо. Ма также комкает ее и бросает в мусорное ведро.
— Но…
— Это никому не нужное тряпье.
— Нет, это моя футболка.
— У тебя будет другая футболка, множество футболок. — Я почти не слышу ее голоса, потому что она включила душ. Его струи бьют по дну кабины. — Залезай сюда.
— Я не знаю как.
— Здесь тебе будет хорошо, я обещаю. — Ма ждет меня. — Ну ладно, тогда подожди, я скоро выйду. — Она заходит в душ и начинает закрывать дверцы.
— Нет!
— Надо закрыть дверь, а то вода зальет весь пол.
— Нет.
— Ты можешь смотреть на меня сквозь стекло, я же здесь.
Она со стуком закрывает дверцы, и я вижу только размытые очертания ее фигуры. Это не настоящая Ма, а какое-то привидение, издающее странные звуки. Я ударяю по стеклам кабины. Сначала я не могу понять, как открыть двери, но потом до меня доходит, и я рывком раскрываю их.
— Джек…
— Мне не нравится, когда ты внутри, а я снаружи.
— Тогда забирайся сюда.
Я плачу, Ма вытирает мне лицо рукой, но от этого слезы разлетаются во все стороны.
— Прости, — говорит она, — прости, наверное, я слишком тороплюсь. — И она обнимает меня, отчего я весь становлюсь мокрым. — Плакать больше не о чем.
Когда я был малышом, я никогда не плакал без причины. Но Ма залезла в душ и заперлась, оставив меня снаружи, по-моему, это вполне уважительная причина для слез. Я залезаю в душ и прижимаюсь спиной к стеклу, но брызги все равно до меня долетают. Ма сует лицо в шумный водопад и испускает долгий стон.
— Тебе больно? — кричу я.
— Нет, я наслаждаюсь первым душем за семь лет.
Ма берет маленький пакетик с надписью «Шампунь», разрывает его зубами и выдавливает почти все содержимое себе на голову. Она долго моет волосы, а потом выдавливает на них какую-то другую чудо-жидкость из пакетика, на котором написано «Кондиционер». Это для того, чтобы волосы стали шелковистыми. Она хочет полить и мои волосы кондиционером, но я не хочу быть шелковистым и ни за что не желаю совать голову под струи воды. Она моет меня руками, потому что здесь нет никакой ткани. Кожа на моей ноге, в том месте, где я ударился, когда сто лет назад выпрыгнул из грузовика, приобрела фиолетовый оттенок. Порезы саднят по всему телу, особенно на колене, под пластырем с Дорой и Бутс, кончик которого задрался. Ма говорит, что это признак того, что порез скоро заживет. Я не могу понять, почему боль означает, что рана скоро заживет.
Для каждого из нас приготовлено пушистое белое полотенце, так что нам теперь не надо вытираться одним полотенцем на двоих. Я предпочел бы вытереться тем же полотенцем, что и Ма, но она говорит, что это глупости. Она обвязывает волосы третьим полотенцем, и ее голова становится большой и острой наверху, словно рожок из-под мороженого. Мы смеемся.
Я хочу пить.
— Можно мне пососать?
— Подожди чуть-чуть. — Она протягивает мне какой-то большой предмет с рукавами и поясом. — Надень вот этот халат.
— Но я же в нем утону!
— Ничего, не утонешь. — Она закатывает мне рукава, и они становятся короче и пышнее.
Ма пахнет теперь совсем по-другому, я думаю, это от кондиционера. Она завязывает мне пояс. Я поднимаю длинные полы, чтобы во время ходьбы не наступить на них.
— М-да, — говорит Ма. — Настоящий король Джек. — Она достает точно такой же халат из шкафа для себя — совсем не из нашего шкафа. Он доходит ей до лодыжек.
— Превращусь я в короля, ой-ла-ла, ой-ла-ла, королевой станешь ты, — пою я.
Ма вся розовая, она улыбается. Ее волосы потемнели от того, что они еще мокрые. Мои волосы, собранные в хвост, тоже темные, но они спутались, потому что у нас нет расчески.
— Мы забыли расческу, — говорю я Ма.
— Я торопилась поскорее увидеть тебя.
— Да, но нам нужна расческа.
— Эта старая пластмассовая расческа, у которой нет половины зубов? Да она нужна нам как дырка в голове! — заявляет она.
Я нахожу рядом с кроватью свои носки и начинаю надевать их, но Ма говорит мне: «Сними их», потому что они запачкались, когда я бежал по улице, и к тому же совсем продырявились. Она выбрасывает их в мусорное ведро. Она выбрасывает все, что ни попадя.
— Но там же зуб, мы забыли его вытащить. — Я бегу к ведру, вытаскиваю носки и во втором нахожу зуб.
Ма закатывает глаза.
— Это мой друг, — объясняю я ей, кладя зуб в карман своего халата. Я облизываю зубы, у них какой-то необычный вкус. — Ой, я же не почистил зубы после леденца. — Я крепко прижимаю их пальцами, чтобы они не выпали, но укушенный палец отставляю в сторону.
Ма качает головой:
— Это был не настоящий леденец.
— Но вкус у него был как у настоящего.
— Я хотела сказать, что он не содержит сахара. Теперь их делают из ненастоящего сахара, чтобы у тебя не испортились зубы.
Я не могу себе это представить.
Я показываю на вторую кровать:
— А кто спит здесь?
— Это — кровать для тебя.
— Но я же сплю с тобой.
— Ну, медсестры же об этом не знают. — Ма смотрит в окно. Ее тень растянулась по всему мягкому серому полу, я никогда раньше не видел такой длинной тени. — Там что, кот на автостоянке?
— Сейчас посмотрю. — Я подбегаю к окну, но никакого кота не вижу.
— Может, пойдем посмотрим?
— На кого?
— На то, что снаружи.
— Но ведь мы уже и так снаружи.
— Да, но давай выйдем подышим свежим воздухом и поищем кота, — говорит Ма.
— А что, это круто!
Она находит две пары шлепанцев, но они мне велики, и я все время падаю. Ма говорит, что теперь я должен ходить в обуви. Когда я снова выглядываю в окно, то вижу, что к машинам подъехала еще одна — это грузовичок, на котором написано «Камберлендская клиника».
— А вдруг он приедет сюда? — шепчу я.
— Кто?
— Старый Ник, вдруг он приедет на своем грузовичке? — Я уже почти забыл о нем, как я мог это сделать?
— Не бойся, он не приедет, ведь он не знает, где мы, — отвечает Ма.
— Мы что, снова стали тайной?
— Да, но сейчас это в наших же интересах.
Рядом с кроватью стоит — я знаю, что это, — телефон. Я поднимаю его верхнюю часть и говорю:
— Алло, — но никто мне не отвечает, только что-то гудит.
Ма пытается повернуть ручку двери и морщится, наверное, у нее заболело запястье. Она поворачивает ручку другой рукой, и мы выходим в длинную комнату с желтыми стенами, с окнами вдоль одной стены и дверями — с другой. Обе стены — разного цвета. Это, наверное, такое правило. На нашей двери прикреплена золотая цифра «семь». Ма говорит, что в другие комнаты заходить нельзя, потому что они принадлежат другим людям.
— Каким другим людям?
— Мы их еще не видели.
Тогда откуда она о них узнала?
— А мы можем смотреть в боковые окна?
— Да, окна сделаны для всех.
— А мы — тоже все?
— Да, все — это мы и другие люди.
Всех других здесь нет, только мы с Ма. На окнах нет жалюзи, которые перекрывали бы нам обзор. В окна видна совсем другая планета — здесь больше машин. Они зеленые, белые и одна красная. Еще я вижу покрытую камнем площадь, по которой движутся какие-то предметы. Это люди.
— Они крошечные, как феи.
— Нет, просто они очень далеко от нас, — объясняет Ма.
— А они настоящие?
— Да, такие же, как и мы с тобой.
Я пытаюсь поверить, но это очень трудно. Я вижу женщину, которая совсем не настоящая. Я понял это потому, что она серого цвета, — это статуя и к тому же вся голая.
— Пойдем, — говорит Ма, — я умираю с голоду.
— Я только…
Она тянет меня за руку. Потом мы не можем идти дальше, потому что вниз идут ступени, их очень много.
— Держись за поручень.
— За что?
— Вот здесь, за перила.
Я хватаюсь за перила.
— Спускайся сначала на одну ступеньку, потом на другую.
Я боюсь, что упаду, и сажусь на ступеньку.
— Ну хорошо, можно и съехать, — говорит Ма.
Я съезжаю на попе сначала на одну ступеньку, потом на другую и еще на одну, и мой халат распахивается. Какая-то крупная женщина быстро-быстро бежит вверх, словно летит, но это не птица, это — человек во всем белом. Я утыкаюсь лицом в мамин халат, чтобы она меня не увидела.
— О, — говорит женщина, — надо было позвонить.
— Во что, в колокольчик?
— Кнопка вызова как раз над вашей кроватью.
— Мы и сами справились, — отвечает Ма.
— Меня зовут Норин, я сейчас дам вам новые маски.
— Ой, я про них совсем забыла, — говорит Ма.
— Надо было мне принести их вам в комнату.
— Ничего, мы уже спускаемся.
— Отлично, Джек, хочешь, я позову санитара, чтобы он отнес тебя вниз?
— Не надо, — говорит Ма, — пусть спускается своим способом.
Я съезжаю на попе еще на одиннадцать ступенек. Внизу Ма завязывает мне халат, и мы снова становимся королем и королевой, как в «Лавандово-голубом». Норин дает мне новую маску для лица. Она говорит, что она — медсестра, что приехала из другой страны, называемой Ирландией, и что ей нравится мой хвост. Мы входим в огромный зал, уставленный столами, я никогда не видел так много столов с тарелками, стаканами и ножами. Один из них бьет меня в живот, я имею в виду стол. Стаканы прозрачные, как и у нас.
Это похоже на планету в телевизоре, люди вокруг нас говорят «Доброе утро», и «Добро пожаловать в Камберленд», и еще «Поздравляем», только я не знаю с чем. На некоторых — точно такие же халаты, как и на нас с Ма, на других — пижамы или форменная одежда. Большинство — большого роста, но волосы у всех совсем не такие длинные, как у нас. Они двигаются очень быстро и неожиданно оказываются со всех сторон, даже сзади. Они подходят очень близко, у них много зубов, и пахнут они совсем по-другому — какой-то мужчина с заросшим бородой лицом говорит мне:
— Эй, парень, да ведь ты теперь герой.
Это он говорит обо мне. Я не смотрю на него.
— Ну как, нравится тебе наш мир?
Я ничего не отвечаю.
— Правда, хорош?
Я киваю. Я крепко держусь за мамину руку, но пальцы выскальзывают, потому что они почему-то стали влажными. Ма глотает таблетки, которые приносит ей Норин. Я замечаю голову, постриженную ежиком, это — доктор Клей без маски. Он пожимает руку Ма своей рукой в белом пластике и спрашивает, хорошо ли мы спали.
— Я была слишком взвинчена, чтобы уснуть, — отвечает Ма.
К нам подходят другие люди в белых халатах, доктор Клей называет имена, но я ничего не понимаю. У одной женщины все волосы седые и в завитушках, ее называют директором клиники, что означает босс, но она смеется и говорит, что не совсем босс, я не знаю, что тут смешного.
Ма показывает мне на стул рядом с ней, и я сажусь. На тарелке лежит удивительная вещь — вся серебряная, голубая и красная. Я думаю, что это — яйцо, но не настоящее, а шоколадное.
— Ах да, я совсем забыла, что сегодня Пасха, — говорит Ма. — Поздравляю тебя.