— Наверное, вы захотите взглянуть и на пистолет?
Колобов поднял глаза от документов и с интересом уставился на Фризе. Владимиру пришла в голову чудная мысль: если у следователя имеется собака — то это непременно боксер. Уж очень похож Юрий Борисович на молодого, еще не обрюзгшего боксера. Такие же брыли, чуть приплюсЛ тый нос, плотоядная нижняя губа. И настороженный взгляд.
— Пистолет не понадобится.
Следователь быстро-быстро пробарабанил ладонью по подлокотнику кресла. И Фризе снова подумало собаках. Так залихватски стучит по полу своим коротким хвостом эрдельтерьер.
— Мы нашли пулю. Скорее всего это «беретта». И, как всегда бывает в таких случаях, в центральном пулехранилище данных нет. Так что ваш «макаров» вне подозрений. Но может быть, у вас есть еще и «беретта»? — он так и впился взглядом в лицо Владимира.
— «Беретты» у меня нет. Есть охотничьи ружья, карабин. Но их храню на даче.
Колобов понимающе кивнул. Скорее всего, собираясь с визитом, он поинтересовался у коллег, что собой представляет бывший следователь районной прокуратуры Фризе. И услышал несколько баек про то, как тот расправился у себя ка даче с целой оравой бандитов.
— Убитый, наверное, пытался залезть в квартиру предпринимателя Сорина. Вы слышали — несколько месяцев назад на него уже наезжали, взорвали автомобиль.
— Еще как слышал. У нас во всем доме стекла вылетели.
— Сорин клянется, что в киллера не стрелял. Даже не видел его. Мы проверили — у бизнесмена имеется помповое ружье да газовый пистолет. Во всяком случае, это оружие зарегистрировано. Тогда кто убил?
Колобов опять выдал барабанную дробь по креслу и повторил:
— Кто убил?
«Ты следователь, тебе и карты в руки», — внутренне улыбнулся Фризе.
— Знаете, что показалось странным? Почему Сорин назвал убитого киллером? Почему? У него ведь и оружия никакого не было. Нашли в карманах несколько жучков. — Юрий Борисович опять внимательно разглядывал лицо Владимира.
— Вы спросили у Сорина?
— Успеется. У меня такая привычка — накапливать странности. Накапливаю. А потом анализирую.
— И на поверку выходит, что это вовсе не странности?
— Да! — с воодушевлением воскликнул Колобов. — Вы понимаете, что я имею в виду?
— Может быть. У Сорина много конкурентов?
— Имеются, — без особого энтузиазма признал следователь и тут же заговорил о другом: — Спускался этот «альпинист» с крыши. Да? Первая квартира на его пути — сто сороковая. Две старушки квартирантки смотрели телевизор. «Альпиниста» не видели? И слава Богу! Кстати, чего они там ночью нашли интересного? Эротическое шоу? Вы этой ночью телек не смотрели?
— Нет.
— Ладно. Идем дальше. Следующая квартира пустует. Евроремонт. Я проверил — ночью там никого не было. Двери стальные. И главное — даже пустующая квартира поставлена на милицейскую охрану. А потом квартира ваша! И вы ночевали на даче. Да?
— Да!
— Значит, оставили Юлию Паршину в одиночестве. Юлию Орестовну… Какое красивое отчество! Она тоже ничего не слышала. Молодая. Спит хорошо. Это ваша сестра?
— Любовница.
Следователь смущенно покашлял и уставился на коллекцию сабель и кинжалов. Кинжалы ему помогли.
— Вы знаете, Владимир Петрович, теперь стали придираться даже таким прекрасным коллекциям, как ваша. Не важно, что произведения искусства, древности. Требуют регистрировать!
— Они у меня зарегистрированы. Все, до последнего стилета.
— Прекрасно. Законно. И очень красиво. Очень. — Колобов опять взглянул на Фризе. — А у вас не возникала мысль, что этот человек, — следователь покосился на окно, — хотел добраться до ваших ценностей?
— Возникала. Но моя… — Из окаянства он хотел сказать «любовница», просто чтобы посмотреть на реакцию следователя. Но удержался. — Моя любимая девушка доложила: в квартиру никто не пытался проникнуть. У вас другая версия?
— Версия! Скажете! Если бы у нас имелась версия!
Минуты полторы Колобов молчал. Внимательно разглядывал картины. Фризе подумал о том, что у следователя есть какие-то сомнения, которыми он хотел бы с ним поделиться. И теперь решает — стоит ли? А может быть, ждет, не поделится ли своими гипотезами собеседник?
— Скажи мне: к кому он лез, и я скажу, кто стрелял? — пошутил Владимир. Молчание гостя тяготило его.
— Не так все просто, коллега. Не так все просто!
— А мысль о том, что стрелял сообщник, вам, наверное, тоже приходила в голову?
— Вот! — Колобов оживился. — Я сижу и думаю, почему опытный сыщик не выдвинет такую версию?! А он взял и выдвинул!
— Никаких версий я не выдвигал. Следствие ведете вы. Знаю по своему опыту — не любит наш брат подсказок.
— Не скромничайте, не скромничайте!
Привычка Колобова повторять фразы раздражала Владимира, но он старался ничем не показать этого. Ему было важно создать у следователя впечатление, что он готов поделиться любой информацией, любой догадкой.
— Версию с сообщником мы отрабатываем, — продолжал Колобов. На чердаке служебную собаку пускали. Она попетляла там и вывела проводника во двор. Через первый подъезд. И легла. Дальше — ни шагу. Гильзы на чердаке не нашли. И, судя по раневому отверстию, стреляли из дома. Или снизу, со двора.
— А личность убитого?
— Надежды на идентификацию мало. Ни документов ни личных вещей в карманах. Покажем портрет по телевидению в передаче «Петровка 38». Но, сами понимаете… Кстати, не хотите взглянуть? — Следователь протянул Фризе фотографию.
Широкое простоватое лицо, большой рот и маленький, с глубоко вырезанными ноздрями, нос. Зачесанные назад прямые волосы. Убитому, наверное, не было и тридцати. Внешне он никак не подходил под категорию «быков», из которых мафия вербует наемных убийц. Так, ничем не примечательная серенькая личность.
Владимир поймал себя на мысли, что лицо убитого совсем не согласуется с общим обликом человека, которого он увидел в прибор ночного видения на своей даче. Быстрого, эластичного, с мягкой кошачьей повадкой.
— Его лицо мне не знакомо.
— Есть еще одна деталь. — Колобов достал вторую карточку.
Это была фотография правой руки с небольшой аккуратной татуировкой на тыльной стороне ладони. В щите — крест. В центре креста — круг в обрамлении двух восьмиугольников. Над щитом три буквы: «SOL». И над ним корона.
— В зоне таких татуировок не найдешь. Если только я не упустил чего-то. Нынче там столько новшеств — не уследишь!
— Вы правы, наколка не похожа на воровскую, — подтвердил Фризе, внимательно разглядывая рисунок. Вернув его следователю, он спросил:
— А эти жучки не могут подсказать, откуда ветер дует?
— Что вы имеете в виду?
— Человек или организация, задумавшая установить жучки в квартире конкурента, наверное, должны быть очень богатыми?
— Организация?
Я имею в виду крупную финансово-промышленную компанию, банк, завод. Какой-нибудь «Логоваз», например. Или «МММ»… Или органы правопорядка.
— «МММ» лопнул! — сообщил Колобов. Как будто в России еще остался хоть один человек, не знавший про это.
Фризе рассмеялся:
— Мало ли у нас в Москве богатых учреждений? Я однажды был на выставке охранной техники, видел много подслушивающих устройств. Дорогие штучки.
— Да, дорогие, — согласился Юрий Борисович. — Не так дорога техника, как организация прослушивания. Но все дело в том, что Сорин никакими особыми секретами, которые бы интересовали конкурентов, не обладает. Конкурентам незачем на него тратиться.
— Как утверждает господин Сорин.
— Да. Да! Как утверждает господин Сорин.
ЮЛЯ
Прежде всего следовало вывести из опасной зоны Юлю. И как можно скорее. Неудача с жучками не остановит людей, проявивших такой пристальный интерес к его персоне.
«Если они лишились возможности слушать мои разговоры, — подумал Фризе — не взбредет ли им в голову дурная идея заткнуть мне рот навечно? Ну уж, дудки! Бог не выдаст, свинья не съест. Вот только отправлю Юльку к матери».
Владимир чувствовал, что его все больше и больше охватывает состояние охотничьего азарта. Так бывало в минуты опасности — он ощущал необыкновенный прилив энергии, голова становилась ясной, восприятие обостренным. Одна всепоглощающая мысль овладевала им — действовать. Действовать немедленно. Иногда ему казалось, что погасить этот порыв можно лишь одним способом: вскочить на коня и скакать, скакать… коня у Фризе не было. Да если бы и был — по Садовому кольцу далеко не ускачешь.
— Володя, мы останемся в городе? — прервала его галопирующие мысли Юля. — Или съездим на дачу? Выкупаемся. — В глазах девушки застыл вопрос: «Неужели тебе меня не жаль? Совсем забыл свою любимую».
Фризе рассмеялся.
— Я такая смешная?
Он притянул Юлю к себе. Обнял. Подумал: «И угораздило же вас, Владимир Петрович, закрутить роман с такой сыроежкой?!»
— Поедем на дачу? Да?
— Хоть на Багамские острова.
— Хорошо бы! — серьезно отозвалась Юля и вздохнула. — Только у некоторых пай-девочек экзамены.
— Багамы и Гаваи отменяются. Едем на дачу.
— Прямо сейчас? — Юля решила ковать железо, пока горячо.
— Как только соберешься. Хорошим ужином угостишь?
— Еще каким хорошим!
Пока Юля готовила ужин, Фризе решил позвонить Таиске. Наверно, она уже дома. Вот только не занята ли на кухне, как Юля? У заведующей, наверное, семья, дети, сердитый муж, вернувшийся с работы голодным».
«А, была не была!» — решил Владимир и набрал номер.
Голос мужчины, поднявшего трубку, оказался и в правду, неласковым. Не ответив на приветствие, мужчина спросил:
— Вам кого?
— Таисию Игнатьевну.
— Кто спрашивает?
«Наверняка муж, — решил Владимир. — И очень ревнивый».
В трубке раздался грохот — так бывает, когда ее не слишком осторожно кладут на стол. Фризе услышал, как мужчина крикнул:
— Таиска! Тебя какой-то Фризе.
Оказывается, дома Таисию Игнатьевну величали так же, как звала ее Генриетта. Только брюнетка осмеливалась делать это лишь за глаза.
— Добрый вечер, Владимир Петрович. — Голос у заведующей был чуточку хрипловатый. — Что-то вас сегодня не было было. Не захворали?
— Отвлекли личные дела. Я вам не помешал?
— Не беспокойтесь. Я еще не села за свою диссертацию. Вы что-то выясняли со своими девушками?
— Я бы не стал из-за них вас тревожить. — Фризе с удивлением подумал о том, что в наше дурацкое время находятся люди, пишущие диссертации. Добиваться ученого звания, чтобы получать зарплату ниже прожиточного минимума, казалось ему сюрреализмом. Но, оказывается, сохранились люди, которые жили не только днем текущим.
— Вчера, просматривая Опись решений Синода за 1912 год, я обнаружил вырванный лист…
— К сожалению, и такое у нас бывает.
— А месяц назад, когда в читальном зале работал Леонид Павлов, этот лист был целехонек. Павлов нашел в Описи ссылку на Никифора Антонова. Теперь она отсутствует. Вывод очевиден, Таисия Игнатьевна — вырвали именно тот лист, на котором была ссылка.
Таиска молчала не меньше минуты. Если бы Фризе не слышал ее учащенное дыхание, то решил, что она положила трубку. И ушла строчить свою диссертацию.
— Павлов этот листок и вырвал, — наконец сказала Таиска. — Чтобы принести вашему банкиру документальное свидетельство.
— И за такое кощунство кто-то из архивариусов его прикончил?
— Да уж, руки бы я вам всем пообломала! — пообещала Таиска. — Всем архивным ворам. Надо еще взглянуть, цела ли папка с делом Антонова. Я хорошо помню, что приносила ее Павлову. Долго пришлось искать, поэтому и запомнила.
— В Описи, рядом с упоминанием об Антонове, поставлен штамп «Присоединено к делу 144 за 1912 год».
— А вы откуда знаете?
— Павлов сделал выписку из Описи и показал Антонову. А познакомившись с самим делом, успел лишь позвонить банкиру. Порадовал, что сделал открытие.
— Надо же! Порадовал! Наверное, опять выдрал самые важные документы? А ведь мы их заказывали в Питере!
— Значит, виноватых, кроме Павлова, быть не может? — Фризе стало грустно. Уж очень явно чувствовалось желание Таисии Игнатьевны свалить вину на человека, которого уже нет в живых.
— Он последний работал с этими документами! И ничего о потерях не заявил. Завтра я все проверю.
— Не возражаете, если я вам помогу?
— Нельзя! Это наши дела, служебные. И займусь я ими до открытия читального зала. Вас и в здание архива в это время не пропустят. А как с вашими предками?
— В свои архивы я заглянуть не успел.
— Ну и ладно! Когда надумаете разобраться с родословной — я к вашим услугам. И постараюсь вспомнить, кто запрашивал сведения о ваших дедушках.
— Сейчас не помните?
— Дома я свои архивные клеточки выключаю.
Таисия Игнатьевна положила трубку. В ее голосе сквозили тревога и раздражение. А ведь в начале разговора она была такой безмятежной! Фризе подумал о том, что вырванная из дела страница — большая неприятность для Таиски. А вдруг ее предположение окажется верным и завтра обнаружится, что пропало само дело Антонова. Неужели Павлов? Все, что узнал Фризе о своем предшественнике, исключало возможность воровства. Не просто воровства — варварства! Могут ли быть хорошее воспитание, университетский диплом и блестящие статьи гарантией от больших и малых подлостей в быту? Подлостей, совершенных в уверенности, что никто тебя в них не уличит.
Это был риторический вопрос. Ответ на него знал любой школьник.
И первые полчаса пребывания на даче Владимир с трудом пересиливал внутреннюю скованность. Взгляд как магнитом притягивали предметы, в которых сидели эти проклятые жучки. Фризе казалось, что, находясь рядом с ними, он кожей ощущает их излучение. Как дуновение слабого сквозняка. Но даже после того, как нервное состояние прошло, некоторые реплики Юли заставляли внутренне поеживаться. А ведь это был их обычный ласковый треп. «Дразнилки», как называла его Юля.
Фризе, прячась за щитом иронии, именовал его телячьими нежностями. Интимные любовные игры молодой красивой пары.
— Володя, иди скорее! — звала его Юля из спальни, и голос ее звучал с неподдельной тревогой. Фризе отбрасывал книгу, с которой устроился на диване и, перепрыгивая через ступеньки, взлетал на второй этаж.
Юля стояла раздетая перед большим зеркалом и внимательно рассматривала свою небольшую, совсем еще девичью грудь.
— Смотри, папа Фризе, по-моему, начинается старческое увядание. Грудь уже не такая упругая.
Она проводила рукой по матовой коже, касалась длинного темного соска. У Владимира, как всегда при виде раздетой подруги, захватывало дух.
— Ты права, старуха! К тому времени, когда закончишь университет, эти цветочки совсем увянут. И не зови меня папочкой!
— Почему? — Юля проводила узкой ладонью по второй груди. Потом ладонь проверяла упругость живота, убеждаясь, что и с животом все в порядке. Опускалась ниже. Туда, где легкой тенью пролегала полоска темных волос. — Ты сам рассказывал, что в школе тебя звали «папа Фризе».
— В школе это мне нравилось. — Фризе подошел к Юле и поцеловал в шею. Потом в плечо. — Я хотел быть взрослее. А рядом с тобой мне хочется превратиться в студента.
— Мне студенты не нравятся. — Юля начала расстегивать пуговицы на рубашке.
— Ты не замечаешь, что у тебя начал расти животик?
— Ой! — Она испуганно схватилась за подтянутый плоский живот и, отпустив Владимира, приблизилась к зеркалу.
— Дразнишь?
— Правда, правда!
Фризе ужаснулся: какую чушь он мелет?! Что за пошлятину «пишет» жучок, спрятанный в лампу. Все их любовные игры, сменные прозвища, дразнилки, нелепости, которые они шепчут друг другу в приступе нежности едва достигнув чужого уха, станут не чем иным, как пошлостью.
Владимиру казалось, что он видит, как гаденько усмехается протокольная рожа того, кто слушает магнитофонную запись.