Сергей Кузьмин
НЕ ПЛАЧЬ, ПРОСТИТУТКА
Роман
От автора
Здравствуйте, дорогие мои читатели. С большим сожалением вынужден вам сообщить, что в современной России не нашлось ни одного издательства, согласившегося выпустить мой новый роман без купюр. Помня о вас, я принял решение выложить полную, не оскоплённую цензурой версию своего произведения в открытый доступ на абсолютно безвозмездной основе. В ней очень много сцен насилия и жёсткой эротики, поэтому её категорически запрещается читать лицам моложе восемнадцати лет, а также людям со слабой нервной системой.
Желаю приятного чтения, с любовью и уважением,
Сергей Кузьмин
Всем, не встроенным в общество, посвящается.
* * *
Лёгкий покалывающий ветерок неспешно струился вокруг осунувшихся бодылястых ветвей жиденькой берёзовой рощи, нежно трепал единичные листья, сгнившие, но отчего-то не опавшие, с едва уловимым шумом разрезался о низкие тоненькие бастылы кленовых зарослей, угрюмо щетинившихся в основаниях корявых стволов, чуть всколыхивал кубический купол тентованного КамАЗа, воровато притаившегося среди оголившихся деревьев. В нескольких метрах от грузовика, растворяясь в синеватой мгле утренних сумерек, на корточках сидела Людка. Смачно затягиваясь сигаретой и с присвистом выпуская в стылую атмосферу поздней осени обильные клубы смеси дыма и пара, она дожидалась Ольгу, в этот момент усердно нанизывающую свой рот на маленький искривлённый член водителя в спальнике автомобиля.
— Ой-ой-ой, только не останавливайся, только не вынимай изо рта… — сипловато стонал мужик.
«Наконец-то кончает, ублюдок поганый», — подумала Ольга, превозмогая наполняющую губы боль. Солёная вонючая струя горячим сверлом вбуравилась ей в горло; чуть поперхнувшись вначале, она мужественно дожидалась, когда выйдет последняя капля опротивевшего вещества. Затем тут же ловким отработанным движением открыла дверь кабины и сплюнула, звонко отхаркнув.
— Что, схватила мозгов, — весело спросила Людка, щелчком выбрасывая окурок, и прозрачная тьма осеннего утра скрыла её ехидную ухмылку.
Не ответив ей, Ольга обратилась к водителю:
— На чай не дадите? — спросила она коротко, но деликатно.
— Чего, чего, — взревел вдруг мужик, показавшийся ей поначалу полусонным и умиротворённым. — Ну-ка брысь отсюда, пробл*дь поганая, на чай ей подавай, сластница, бл*, я тебе сейчас дам на чай, бл*, зае*ёшься нести, *баная курва.
Он неуклюже, по-бабски занёс над головой Ольги пухлый кулак. Та стремительно выпрыгнула из кабины, едва не подвернув ногу. Шустро вскочившая Людка подбежала и схватила её за плечо, запоздало пытаясь предотвратить падение.
— Вот жмотяра попался, — сочувственно произнесла Людка, когда они впопыхах удалялись от машины.
— Дай закурить, — нервно сказала Ольга, уклоняясь от обсуждения психологических качеств своего последнего клиента.
— Ну ничего, ты сегодня и так нормально приподняла, — отметила Людка, протягивая мятую пачку. Ольга молча закурила, глубоко вдохнув горьковатый дым. — А я так себе, — продолжила Людка, — впритык на прокорм да гаду на палёнку.
Гадом Людка называла своего мужа Борьку, беспробудно пьющего и регулярно избивающего её, пребываючи во хмелю.
Иней седыми узорами расстелился по мёрзлой пожухлой траве, звёзды лениво разбредались с осторожно светлеющего экрана неба, на горизонте засочилась, сияя багровым отблеском, тоненькая нить рассвета. Подруги шагали по извилистому неукатанному просёлку, пролегающему через обширную приречную пойму. Девичьи ноги, обутые что у той, что у другой в дешёвые китайские бурки, размеренно вплетали косички следов в белёсый налёт, застилающий поверхность дороги.
— Какие же мы дуры, когда влюбляемся, — грустно размышляла вслух Людка. — Овцы, бл*, самые натуральные овцы. Помню, когда только начала встречаться со своим, у меня от одного его вида дыхание перехватывало, в кишках всё застывало, а сейчас — рвала бы его и рвала, в клочья бы порвала, в пыль, в песок перетёрла, в мусор, — Людка принялась карябать перед собой воздух, жестами передавая свою ненависть к мужу.
«Ты всегда дура, а не только когда влюбляешься, — усмехнулась про себя Ольга, — кишки у неё застывали, надо же», — она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.
Впереди, за дымчатой вуалью тумана громоздились волнистые контуры старого смешанного леса. Светало. Пойма постепенно насыщалась розоватым свечением, неотвратимо замещающим угрюмый мрак ноябрьской ночи.
— Твой-то как там, жив-здоров? — спросила Людка, прекратив виртуальные измывательства над супругом.
— Да ничего вроде, позавчера звонил, опять посылку просит, — неохотно ответила Ольга.
— Пошлёшь?
— Пошлю…
— А сколько ему ещё, — вяло поинтересовалась Людка, как интересуются обычно люди, заранее зная ответ.
— Почти девять… Говорит, есть небольшой шанс на УДО, но вряд ли.
— Почему?
— А, — Ольга обречённо махнула рукой.
— С другой стороны, одной даже лучше, — соорудила нехитрое умозаключение Людка. — Вот мой гад сейчас заедет мне по роже, заберёт приподнятые гроши и поплетётся набивать тезево своё ненасытное палёной отравой. Ты хотя бы от этого избавлена, — добавила она с лёгкой завистью.
Ольга промолчала, ей не хотелось разговаривать, хотелось скорее дойти до дома и лечь спать. Приближались к лесу, выглядевшему как дремлющий уставший пижон. Золотистая с изящными вкраплениями багряных всполохов листва величаво разливалась покатыми объёмистыми бурунами. Она словно нежилась в тумане, рассыпающемся мраморной пудрой по пышным, но угасающим кронам. Остывшие ветви деревьев грустно поскрипывали, нарушая утреннюю тишь.
— Свекровь, что ль, опять обосралась, — злобно предположила Людка, продолжая жаловаться на своё житьё-бытьё. До чего же зае*ла меня эта е*аная кабаниха, и ведь не подыхает, наоборот — всё толстеет и толстеет, по кровати расползлась как шмат сала, уж складки жира, бл*, чуть ли не до полу свисают.
— Кормишь хорошо, — улыбнулась Ольга, развеселившись от Людкиного описания.
— Веришь-нет, — Людка выпучила и без того выпученные из-за начинающейся базедовой болезни глаза, — жрёт всё подряд, метёт под чистую, что ни дай, ну и обсирается постоянно, а я — обмывай её да обтирай… А запах-то у говна какой терпкий, аж ноздри щиплет, будто от газировки. Слышу — мычать начала, ну всё — значит, обкакалась свекровушка любимая, вперёд, Люда, надевай противогаз.
Ольга рассмеялась — звонко, заливисто. Вслед за ней расхохоталась и Людка. Девичий смех бесцеремонно разогнал бархатистый покой, мягко окутывающий ленивую осеннюю природу.
— И ведь три инсульта уже было, три, — вымолвила Людка, вздрагивая в смешливых конвульсиях и показывая Ольге три коротких толстеньких пальца.
По лесу идти стало труднее, ноги по щиколотку утопали в вязком буром месиве из опавшей листвы, густым покровом размазанном меж кустов и деревьев. Внутри лес был не таким нарядным и броским, каким смотрелся снаружи. Сморщенные грязноватые листья мятыми жёлтыми лоскутами свисали со скрюченных, узловатых, как старушечьи пальцы, ветвей. Серые, с дряхлой облупившейся корой деревья понуро стояли толпой горемык, заслоняя деревянными чреслами нежное сияние молодого рассвета.
Ольга отломила маленький прутик, подержала его в руке, ощущая холодную склизь, и выбросила. Веселье, вызванное болтовнёй Людки, скоропостижно улетучилось; это давно стало нормой для её монотонно угнетаемой психики. «До чего же всё надоело, — думала она. — Надоело, надоело, надоело. Шоферюги эти, смердящие соляркой и потом, ежедневные трёхкилометровые походы на трассу, деревня с насмешливыми и злобливыми взглядами жителей, да и жизнь сама надоела».
— Ты своему посылку когда будешь собирать? — спросила Людка, сглатывая последние трепетания смеха.
— Не знаю, сегодня, может, — ответила Ольга после паузы, задумчиво и отрешённо. — А что?
— Да магазин вчера открылся вроде бы, ревизия кончилась, можно смело идти и затариваться. Завезли, говорят, полно всякого.
— Сходить надо, — сказала Ольга всё так же отрешённо.
— Я тоже пойду, — бодро подхватила Людка, — Иришке конфет хоть купить да фруктов хоть каких что ли, а то зубы у неё в хлам погнили, аж чёрные стали.
— Так они же у неё молочные, всё равно выпадать, — холодно, как на автомате, выговорила Ольга.
— Ну и что, что выпадать, по-твоему, у моей дочки
должны быть гнилые зубы, если им всё равно выпадать? — обиженно буркнула Людка.
«Вот дура, эх, и дура, — подумала Ольга, — дубина стоеросовая, и в каком лесу тебя только вырастили, уж не в этом ли». Произнесла же она совсем другое:
— Извини, я что-то, не подумав, сморозила, — виновато слетело с её натруженных уст.
— Тебе проще, у тебя нет детей, — позавидовала Людка сквозь высокомерное злорадство, — не висит на тебе этой обузы, не о ком тебе заботиться, некому сопельки подтирать, сейчас придёшь домой, спокойно спать уляжешься, и никто не будет у тебя на животе да на титьках прыгать, никто ласкаться и волосы на пальчики накручивать не полезет.
«Сука, — подумала Ольга, — глупая пучеглазая жаба». В душе у неё кипела злость от Людкиных слов, как, впрочем, вскипало всегда, когда кем-либо производился намёк на её бездетность. «У тебя зато объектов для гигиенического ухода с избытком: вечно пьяный муженёк, блюющий, не вставая с дивана, справляющаяся под себя свекровь, косоглазая сопливая дочка, в пять лет не умеющая вымолвить ни одного слова, кроме мама». Ольга хотела всё это выплеснуть на подругу, но усилием воли остановила в себе клокочущий гневный порыв.
— Наверное, — произнесла она неопределённо, стараясь замаскировать переполняющее её раздражение.
— Что — наверное? — недоумённо спросила Людка, озадаченная её фразой.
— Ну, права ты, в общем, — сказала Ольга, и раздражение ей скрыть не удалось.
— У-у, — с лукавым пониманием протянула Людка. «Раскорябать, что ли, харю твою пухлую и бесформенную как мордовский пельмень, — подумала Ольга. — А, ладно».
Долго молчали, осознавая, что развитие беседы ни к чему хорошему не приведёт. Только монотонное чавканье шагов гулко прострачивало окружающее безмолвие. Лес закончился, подошли к речке Кутайке.
— Ну что, будем брать? — выдала Людка реплику, произносимую ею всякий раз, когда они подходили к реке. Ольга не ответила.
— Ну, с богом, если утону — передай мужу, что я его любила, — весело сказала Людка и осторожно ступила на ржавую железную балку, служащую переправой.
Ольга непроизвольно хохотнула. «Прикольная она всё же», — промелькнуло у неё в голове.
— Ты даже если топиться соберёшься, хрен утонешь, — сказала она, встав вслед за Людкой на балку.
Людка рассмеялась, не поняв намёка, она уже миновала середину реки, волочащейся зеленоватой мутью меж рыжих обломанных камышей, чахнущих, а может, уже и вовсе мёртвых. Над испещрённой стаями мелких воронок водой медленно реяли размазанные обрывки тумана. Утренний морозец значительно усиливал вонь затхлой тины, делая её резкой и ядрёной. Соединяющая плешивые берега балка являлась останком некогда крепкого и добротного колхозного моста, по которому в бытность существования колхоза спокойно проезжали трактора и комбайны. За его состоянием внимательно следило правление, своевременно меняя износившиеся буковые брусья, настланные на металлический остов. После того как колхоз «Ольгинский», наряду с другими своими сельскохозяйственными собратьями, сгинул в небытие, чинить мост оказалось некому, и очень скоро от него осталась лишь одна ржавая балка, полезная только для Ольги и Людки. Полезная тем, что значительно помогала сократить путь до рабочего места в летне-осенний сезон. Зимой же, как и весной, они вынужденно добирались до заветной обочины по узкой, считающейся асфальтовой дороге, протянувшейся от трассы к Ольгино. По ней топать на два километра больше, чем напрямик, через пойму, да ещё постоянно разъезжают жители Ольгино, имеющие автомобили. Естественно, останавливаются, предлагают подвезти, ну как же — свои ведь, деревенские. В машине начинают «покусывать» ехидными вопросами: куда, откуда, где были, хотя все прекрасно знают, где они были и чем они промышляют. Особенно усердны бабёнки, сопровождающие в бытовых поездках своих мужей. Раз директриса школы, важно восседающая на переднем сидении старого «Москвича» рядом с молча перебирающим баранку супругом, довела Ольгу до нервного срыва, увлекшись речевым садизмом.
Глубокая декабрьская ночь всецело заполнила пространство монолитной угольной чернотой, густо замазанное жирным слоем туч небо не подсвечивало ни луной, ни звёздами, и возвращающиеся с трассы Ольга и Людка даже обрадовались, когда рядом остановилась бурчащая прогоревшим глушителем легковушка, поскольку встречный ветер нещадно опаливал их лица жёсткими леденящими выдохами.
— Садитесь, девчата, подвезём, в ногах правды нет, — бодренько пропела директриса, приоткрыв дверку. Они, конечно, приняли приглашение, осторожно протиснувшись в заднюю часть жестяного чрева. — Откуда это вы так припозднились? — тут же последовал насыщенный лживой наивностью вопрос.
— Да… в райцентр ездили, — несколько замявшись, ответила Людка.
— А что вы туда среди ночи-то, — напустила на себя удивление директриса.
Ольга не хотела вступать в разговор, собираясь молча доехать до деревни. Не хотелось болтать и обычно разговорчивой Людке. Возникла неудобная пауза, нарушенная директрисой.
— Чего молчим-то, девчонки, рты, что ли, устали? — бросила она, издав характерный смешок.
Ольга изо всех сил вцепилась в потёртые чехлы сидений, чуть ли не пронзив их ногтями.
— Да, — честно ответила полностью лишённая способности расшифровывать сарказм Людка.
Гортанный гогот директрисы затмил своими раскатами рёв мотора. Машина завиляла, словно подумывая, а не улететь ли в набитый пышными сугробами снега кювет. Это зашёлся в немом приступе хохота муж директрисы, управлявший автомобилем. Его лысая голова неправдоподобно быстро вибрировала, то вжимаясь в худые плечи чуть ли не по макушку, то выпрыгивая из них, рискуя оборвать шею.
— Гриня, бл*дь, — испуганно взвизгнула директриса, резко заглушив походивший на лошадиное ржание гогот. — Убью, бл*дь, если разобьёшь машину, убью.
Гриня отпустил акселератор, и транспортное средство, резко потеряв скорость, вновь поймало канву дороги.
— Ты что вытворяешь, дебил?! — взбешённо рявкнула директриса.
— А что они? — обиженно, на манер ябедничающего ребёнка, произнёс муж.
— Да что тебе они! — заорала директриса. — Шлюхи они и есть шлюхи, а твоё дело рулить, угробишь машинёшку — на какие шиши будем ремонтировать?
Ольга оцепенела, на её ладонях долго потом зияли кровавые полумесяцы от собственных ногтей, домой она зашла, сжимая в каждом из кулаков по клочку чехла от сидения. Она не помнила, как, поглощённая истеричным затмением, кричала, срывая связки: «Остановите, остановите, остановите!» Не помнила швыряющей в глаза пучки снежной дроби метели, начавшейся в тот час, как они с Людкой вылезли из паскудного «Москвича». Не помнила, как Людка костерила директрису весь остаток пути, не замолкая ни на секунду, изощряясь в ненормативной поэтике. Перегруженные нервы Ольги дали сбой, просев от обычного этикеточного обзывательства, озвученного не за глаза.
— Зима скоро ляжет, заметёт нашу дорожку, — грустно произнесла Людка, когда они проходили мимо разрозненного скопления трапециевидных бетонных арок, выпирающих серыми скалами в мшистом море засыхающей амброзии.
Арки — это всё, что осталось от восьми крупных боксов для зимовки скота. Ещё несколько лет назад в каждом из них, лениво пережёвывая силос, пережидало зиму по двести дойных коров. Грянувший аграрный крах, успешно синтезировав бурёнок с соей, быстро перевоплотил их в сочные налитые батоны колбасы. А боксы разобрала на кирпичи и вывезла какая-то смуглолицая артель. Брошенные цементные кости напоминали останки древней, канувшей в века цивилизации, они темнели и крошились, покрывались зеленоватыми вензелями мха, утопали в сорной растительности, обильно источаемой занавоженной почвой.
— Сюда-то поближе было бы на работу ходить, — сказала Людка, тихонько дёрнув Ольгу за рукав.
— Поближе, — согласно кивнула Ольга.
Они недолго успели поработать доярками — в преддверии экономического крушения.
— А что лучше ходить каждый день за ведро молока коровёнок за вымя дергать или выходить на трассу шоферам писюны лобызать? Хоть за какие-то деньги, — пробило на философские размышления Людку.
— Заткнись, а, — устало прервала болтовню Ольга, хотя обычно её забавляла