Это случилось под утро, в месяц март. Явной причины впоследствии так и не доискались, хотя было много версий. Даже поджог. Но я этому не верю. Дача была старая, так что все возможно. А их уже не вернуть, наших стариков, какую причину ни отыщи. Этот жуткий запах гари преследует меня - смесь древесной золы с горелым линолеумом, тряпок, какой-то резины, а главное – горелая плоть, ее страшный дух. Я долго отходил после того, как вышел из морга после опознания. Невозможно было представить себе, что эти почерневшие останки – наши дорогие, любимые родители.
Мне никогда не приходилось звонить в монастырь. Это оказалось совсем непростым делом. Я шел по цепочке телефонных номеров, и каждый раз новому настороженному голосу объяснял через силу, почему мне нужно найти сестру Иринею. Мне не очень-то верили: «Мы вам перезвоним…» Где же она, любовь к ближнему? – думалось мне в минуты ожидания. Минуты складывались в часы.
Наконец я услышал ее тихий сдавленный голос.
- Мне сказали… матушка настоятельница сказала. Это правда?
- Да, их больше нет.
- Господь не оставит нас. Я буду молиться за их души, наших дорогих… - ее голос прервался
- Люба, ты приедешь?
- Да, приеду… Да, конечно… Конечно, матушка благословит.
- Приезжай скорее. Очень жду. Без тебя хоронить не буду. Ты, ты мне сейчас так нужна… Очень…
- Да, да… Я сейчас буду собираться. Позвоню с дороги уже. Телефона у меня нет, но как-нибудь – люди помогут…
- Я тебя встречу на вокзале. Жду.
В зале крематория было холодно, несмотря на близость громадной пылающей печи. Мы стояли вокруг гроба, установленного на постаменте, таком же сером, как и окружающие нас стены. Люба остановившимся взглядом смотрела на цветы на закрытом гробе - одном на двоих. Она очень похудела со времени нашей последней встречи в монастыре. Черты лица заострились, темные глаза казались еще больше. Но мне показалось, что она даже как-то помолодела. К ней вернулась былая прямая гордая осанка, вроде бы не свойственная смиренной монашке.
Наши немногочисленные родные – любина дочь с мужем и мой сын с женой тихо прошли мимо, прощаясь. Гроб передвинули на каталку, чтобы опустить в печь. Подошли и мы.
Она повернулась ко мне, и взяла за руку. Ее лицо, влажное от слез оказалось совсем близко. Она прошептала:
- Как ужасно… Их сейчас еще раз сожгут, еще раз! Понимаешь? Эта печь – как геенна огненная… За что эти муки? За что?
Она разрыдалась. У меня тоже накатил комок к горлу. Что-то подобное и у меня давило в душе. Этот легкий дымный запах крематория уже перерастал в тот смрад пожарища, где они нашли свою гибель. Но надо было сдержаться. Изо всех сил. Я сказал:
- Любочка, не надо. Это была их воля, мы уже говорили. Нельзя против воли. Значит, так Богу угодно.
Мы остались после поминок вдвоем в пустой родительской квартире. Совершенно измотанный и изрядно выпивший я ушел спать, а Люба осталась прибирать посуду.
Когда я открыл глаза, было совершенно темно. То ли глубокая ночь, то ли предрассветный час. Слабый свет ночника сочился из-за приоткрытой двери в соседнюю комнату. С усилием я приподнялся на кровати, неверными шагами направился в коридор. Люба полуобернулась на меня, когда я приоткрыл дверь шире. Она стояла на коленях рядом с едва разобранной постелью, закутанная с головой в простыню, так что только лицо было открыто. Вся ее фигура была белый балахон и черные, широко распахнутые глаза. Но в глазах – ни слезинки. Ни боли. Это был взгляд отсутствующий, обращенный вглубь себя. Казалось, она едва замечала меня.
- Ты! – выдохнула она и вновь повернулась к ночнику. Ни образа, ни крестика, ни чего-то такого, что помогает молитве не было.
- Любочка, ты наверное, страшно устала… Приляг, не истязай себя!
- Истязать? Нет, … ты не понимаешь, - прошептала она, - я без этого не живу, не могу жить…
- Без чего: без Бога, без молитвы?
Она повернулась ко мне и проговорила:
- Да, но все не так просто, как меня учили и наставляли. Надо истинно уверовать! – она помолчала. – Я тебе как-нибудь объясню, если ты захочешь слушать… Да, тебе обязательно надо это знать – вскинулась она.
Она подняла опущенное лицо и посмотрела мне прямо в глаза. В полумраке я мог только угадывать, что крылось в этом взгляде. Мы молчали. Она смотрела, не отрываясь, казалось, стараясь мне что-то передать из глубины себя, войти в мое сознание с черного входа, как это бывает делают гипнотизеры. В тот момент я не думал об этом, а только чувствовал, что вижу другую Любу, не такую, какой была когда-то моя сестра. Не было в ней ничего, что давило ее последний год: одиночества и опустошенности после ухода любимого мужа, чувства вины, которую породила та неделя, проведенная нами вместе в Болгарии. Напротив, ее взгляд более не был виноватым или подавленным. Он был наполнен какой-то из ниоткуда взявшейся силой, желанием подчинять себе. Даже страшная смерть наших родных, казалось, прошла у нее где-то стороной, не породив настоящего горя.
Наконец я прервал молчание.
- Любочка, что-то случилось? Я тебя не узнаю, ты была другая. Помнишь, как я приезжал к тебе в монастырь?
- Случилось? Ты это значит заметил?
И она опять посмотрела на меня долгим испытующим взглядом.
- Ты расскажешь мне, что это?
- Да. Тебе первому расскажу. Папы больше нет. Ты мне самый близкий человек. – она помолчала. – Только ты постарайся понять, не смейся над этим. Надо себя открыть. Иначе вера не войдет, ты понимаешь это?
- Умом – да.
- От ума путь к сердцу тоже может быть проложен. Так мне говорили. Спасение – оно ведь всем нужно, и людям «современным» в том числе. Ты ведь современным себя считаешь?
- Да, пожалуй…
- И я такая – была. Ты помнишь. А сейчас я другая.
- Это ты обрела в монастыре?
- И да и нет. Послушание мне давалось тяжело. Тебе признаюсь: я туда пошла не потому, что уверовала вдруг. Я была уверена, что мы совершили страшный грех, и хотелось очиститься от него, заслужить прощение. Я очень старалась убедить себя, что это единственно для меня необходимый путь. Я молилась, я тяжелым трудом изживала из себя грехи мои. И иногда казалось, что вот – просветление наступает.
Но в глубине души этот камень все лежал и давил. Ты понимаешь?
Конечно, были и бытовые неприятности. Многие монашки смотрели на меня свысока. Не подходила я под их понятие правильной «невесты христовой». Может, им матушка настоятельница, которой я исповедовалась, что-то рассказывала про меня. Но я всю правду ей так и не решилась сказать. И вот теперь рада этому.
- Ты не верила ей, боялась, что она нарушит тайну исповеди?
- Да, тогда это меня остановило. Но и стыдно было так, что не смогла себя пересилить.
Она слегка выпрямилась и сказала ровным, почти торжественным голосом.
- Мне был предначертан другой путь. К истинной вере. Там нет места таким мелочам, как исповедь!
- Что?! И это ты, монашка, мне говоришь?
- Я теперь пребываю в истинной вере . А монашка – это так, временное обличье. Я его сброшу, как старую ненужную одежду…
- Вот как… Значит церковное учение тебе не подошло?
- Да, оно не привело меня к спасению. Если б я не встретила там, в монастыре одну женщину, тоже монашку, то может и не узнала бы никогда Истину. Она была моим настоящим учителем, она меня просветила и принесла спасение.
Ее звали Варварой, и она уже несколько лет была послушницей. Она одна относилась ко мне по-человечески, без этой елейной фальшивой интонации, за которой скрывается чувство превосходства. Она была проста, тиха и ласкова со мной. Мы скоро сблизились, и старались держаться вместе. Она была несколько старше меня, но выглядела очень молодо, несмотря на нашу убогую монашескую одежду. Я замечала, что к ней, как и ко мне относятся с подозрением, как к чужой.
Как-то раз я спросила ее, как ей удается так легко переносить всю эту монашескую жизнь, весь этот тяжелый быт, косые взгляды. Она только улыбнулась, но тот раз ничего не ответила. Варвара видела, как с каждой неделей мне становилось все тяжелее переносить эту жизнь, к которой я была совершенно не приспособлена. Я вспоминала родной дом, тебя, и слезы сами собой навертывались на глаза. Через какое-то время я повторила вопрос, и тогда она взяла меня за руки, строго посмотрела в глаза и спросила, смогу ли я принять и сохранить в тайне то, что она мне скажет. Я поклялась на Св.Писании, которое у меня было с собой. Но она только улыбнулась и сказала мне, что клятва не нужна, а нужно просто принять душой, и оно само будет лежать там сокровенной тайной. - И ты сможешь сама извлекать Тайну оттуда, как из ящичка, когда это будет нужно, - добавила она тогда.
- Мне был сон, - сказала она, - что ты, Иринея, готова принять Истинное учение. Подойди ко мне! Я открою тебе тайну и ты поклянешься хранить ее в своем сердце и открывать только избранным. - И Варвара поведала мне сокрытое от большинства людей знание. Оно, и только оно говорит правду о наших душах и мироздании вокруг нас.
- И я сейчас открою ее тебе, - продолжила Люба, взяв меня за руку и глядя прямо в глаза. – Бог Истинный не есть бог церковный, который есть идол. Бог – он не только на небе, но есть живой, среди нас. Он может быть явлен и в мужчине, так и в женщине тоже. Мы верим, что есть живое воплощение Всемогущего господа и есть воплощение девы Инанны или Марии, как называют ее у нас в церкви, – его матери, сподвижницы и царицы небесной. Мы верим, что спасение идет от Духа божественного среди людей. Есть Он и Она среди нас, и есть их ученики, как было в древности. В них – его частичка, Царя и Царицы небесной. И они эту частичку духа могут передать другому через любовь, и, тем самым, спасти ближнего. А сам Бог-человек, в ком он обитает в полной своей силе – это великая тайна. Она может быть разгадана только в знамениях и только те из учеников, кто прошел путь знания, стал жрецом их способны истолковать. Это есть учение Истинное и другое все ложно. Только ученики, посвященные могут познать подлинное счастье и обрести смысл жизни в свете Истины.
Варвара задала вопрос, открыта ли моя душа и тело к свету Истины, готова ли я к обряду инициации? Я была в полном смятении, от того, что услышала, но сказала, что да, готова. Даже не спросила, что это. Даже не подумала, насколько все это не совпадает с тем, чему я верила и поклонялась до вчерашнего дня. У меня было предчувствие, что это путь к избавлению от моих страданий.
Мы сговорились на следующую ночь встретиться в небольшой пристройке, которая у нас использовалась и как купальня и как крестильня. Нужно было соблюдать особую осторожность, чтобы монашки нас не заметили. В третьем ночи часу я выскользнула из кельи.
Стояла теплая, даже жаркая ночь. Она напомнила мне такую же ночь в Созополе, на веранде твоего дома. Казалось, это было века назад. Я помню, что светил тусклый диск нарождающейся луны, наполовину скрытый редкими тонкими облаками.
Варвара уже ждала меня, закутанная в темное. Она плотно и бесшумно затворила за мной дверь и для верности задвинула засов. – Никто не должен знать, - шепнула она.
В углу, у купальни, горела одинокая свеча, и наши тени ползли по темным стенам к высокому своду. Она подвела меня ближе. В черном прямоугольнике купели плавал и рассыпался мелкими искорками слабый свет фитиля.
- Повторяй за мной, - сказала она. – Верую истинно в Бога Живого и в святую Инанну, Деву Живую! Во спасение души моей и братьев и сестер моих в вере через любовь верую!
И я повторяла за ней это, и многое другое, о чем тебе еще не пришло время знать. Затем, она велела мне снять одежду и опуститься в купель. Я повиновалась.
- Прими крещение истинное во имя Бога Живого! – произнесла Варвара шепотом, но торжественно. Мне было холодно и неуютно в купальне. Не от прохладной воды, - она была теплой, а от смущения, от потерянности. Я стояла голая, под высокими сводами, по пояс в воде, невольно прикрывая грудь, и ее шепот гулко разносился по углам. Хотелось убежать.
Варвара подошла еще ближе и, окунув руку в воду, мокрым пальцем начертила круг на моем лбу, затем на каждой груди вокруг соска. И еще один – на животе, очерчивая пупок.
- Ты чиста теперь, - сказала она. – И ты вновь рождена. Ты больше не Иринея. Нарекаю тебя Любовью вновь, во имя Бога Живого и Девы Марии-Инанны, царицы небесной и повелительницы любви. Ты обретешь спасение через любовь, и это есть Имя твое.
Она медленно сняла с себя черную рясу и осталась совершенно обнаженной, какой я еще ее не видела. Удивительно хорошо сохранилось не только миловидное лицо ее, но и вся стать. При свече она казалась античной статуей, с крепким животом и грудью, с чистой и плавной линией бедер и ног. Длинные волосы, высоко подвязанные к макушке, открывали грациозную шею.
- Ныне ты чиста, повторила она.- И душа твоя и тело открыты для единения с Истиной. Мы войдем в эту святую воду вместе, чтобы души наши соединились через любовь. Я передам тебе то, чем обладаю сама.
Не спеша, плавно она сошла в купель и руки ее опустились мне на плечи. Вместе мы погрузились в черную чистую воду. Она обняла меня и заглянула прямо в глаза. Мне больше не было холодно.
Я крепко прижалась к ней. Мне она вдруг напомнила мою маму, которой нет уже очень давно. Странно, ведь Варвара была совсем не старой, всего на пару лет старше меня. Мне было уютно и покойно в ее руках, как это бывало в детстве.
Ее грудь была неожиданно мягкой и теплой, от всего тела исходил ровный ток тепла и спокойствия. Она целовала меня в губы очень нежно и медленно гладила меня по груди, по спине.
Ты знаешь, что у меня с женщинами никогда ничего не было, ну, - в этом смысле. Но я ни секунды не была испугана или даже просто смущена. Все случилось так просто, так естественно. Я будто плавала, но не в воде, а в блаженстве, в уюте, в любви. Этого не было в моей жизни так долго.
Я лежала на своем монашеском хитоне, прямо на каменном полу. Ее язык изучал все узкие тропинки моего тела. Многие были уже давно-давно забыты, а по иным до этого и не ходил никто. Это не длилось долго, но мне казалось, что проходят долгие часы. Наконец, на меня накатил настоящий жар. Стало трудно дышать, начались какие-то конвульсии, или что-то вроде родовых схваток. И я чувствовала, что в меня что-то входит, но не телесное. Через плоть – но в душу. Верь мне: это так. Я бы тебе такие, по-мирски интимные, моменты и не стала бы может рассказывать, но как еще объяснить?
Можешь смеяться, что это только обряд. Да еще сомнительного свойства. А я поверила. Потому, что был покой, тепло, любовь. Это может быть счастьем, да? Истина приносит это. Так учила меня Варвара, так говорю теперь я.
- Но это может, просто акт любви,- возразил я. – Любви, а не веры. И вы просто любили друг друга, как бывает между женщинами тоже. А никакого обряда могло и не быть. Твоя Варвара: ей ведь тоже просто по-человечески было одиноко, хотелось любить, так? Если уж совсем грубо: ей тоже нужен был оргазм.
- Да мне в тот момент даже в голову не приходило про оргазм! Совершенно об этом не думала, и не чувствовала, что происходит с ней. Я просто впитывала ее в себя. Да, я помню, конечно, как целовала ее грудь, как ласкала бедра. Помню, что она тоже вздрагивала, что слегка стонала. Только уж потом, много позже я спросила у нее об этом.
- И что же?
- Она улыбнулась и сказала: «Ты еще многого не понимаешь, если спрашиваешь такое. Знай же, что когда ты даришь частичку Истинной веры, как я подарила ее тебе, то это чувство гораздо сильнее, чем оргазм. Ты сама в этом убедишься, когда придет срок.
Наше служение особое. Я жрица. А скоро будешь ей и ты. Жрица неизмеримо выше простых плотских удовольствий, - мы служим Истине, а не только любви. Любовь без Истины пуста. А если уж тело требует своего, то достичь оргазма нам ничего не стоит просто усилием воли.
- Она так и сказала «усилием воли»? Это похоже на йогу уже.
- Называй, как хочешь. Но это не техника, не медитация, не самогипноз - это дух. Это чудо, которое творит частичка Царицы небесной в тебе. Так же, как Христос обращал воду в вино или кормил тысячи голодных пятью хлебами и одной рыбой.
- И тебе это подвластно, такое «усилие воли»?
- Я не знаю пока. Я ведь еще многое не пробовала делать. Но думаю – да. Но ты пойми: это – не самоцель. Так, маленькая капелька в океане мудрости Истинной веры.
Ее лицо, обращенное к окну, было задумчивым и усталым. Было уже почти совсем светло. Я встал и бережно взял ее на руки. Тело казалось совсем легким под простыней. Я положил ее на кровать и она медленно вытянулась во весь рост. Глаза были закрыты. Погасив ненужный ночник, я тихо вышел из комнаты.