Роман "Колеса ужаса" - одно из самых популярных произведений С. Хасселя. Вышедший в свет r 1958 году, он до сих пор остается подлинным бестселлером, а в 1987 году в США по нему был снят художественный фильм. На страницах этого романа впервые появляется один из излюбленных персонажей автора - Легионер, с которым Свен и его друзья из штрафного танкового полка вермахта знакомятся не совсем обычным образом
Содержание:
От редактора 1
Nox diaboli 1
Furioso 4
Выстрел в ночи 5
Убийство именем государства 9
Порта в роли попа 12
Малыш и легионер 14
Любовная сцена 16
Возвращение на Восточный фронт 17
В полдвенадцатого немцы взлетят на воздух 19
Полевой бордель 21
Танковое сражение 23
Ножи, штыки, саперные лопатки 24
Черкассы 26
Лагерь отдыха 29
Крадущаяся смерть 31
Картофельное пюре со свининой 36
Отпуск в Берлине 37
ПАРТИЗАН 40
Малыш получает отпущение грехов 41
Чего хотите поесть? 46
РОДЫ 48
Беженцы 52
Да здравствует Смерть 55
Примечания 57
Свен Хассель
Колеса ужаса
От редактора
При подготовке выхода в свет предыдущих романов С. Хасселя мы сочли необходимым комментировать исторические неточности, ошибки и измышления автора. Но в данном случае это представляется бессмысленным, поскольку объем текста примечаний рискует приблизиться к объему авторского текста. Поэтому ограничимся лишь общим пожеланием воспринимать роман не как мемуары (хотя многие события и лица, описываемые в данной книге, безусловно подлинные), а как чисто художественное произведение, предоставляющее широкое поле авторскому вымыслу. В частности, пытливому читателю не стоит принимать всерьез (тем более на веру) описания Хасселем сцен, в которых фигурируют русские - как солдаты, так и гражданское население; массу неточностей, преувеличений и выдумок можно встретить также в "батальных" сценах, особенно связанных с применением танков. Впрочем, сам С. Хассель четко формулирует свою позицию: его романы являются "воплощением законного права автора использовать свободный полет фантазии"…
Что ж, может, неплохо, нося в душе ад, Быть вопреки ему шутником, Но радостней, встав у небесных врат, Открыть их от личного ада ключом.
Книга посвящается трем лучшим шутникам из Двадцать седьмого (штрафного) танкового полка: обер-ефрейтору Йозефу Порте, Малышу и Легионеру.
Сирены воздушной тревоги, свистки, грохот. С неба летит огонь. Матери взывают к Богу и закрывают собой детей от падающего на асфальт огненного дождя.
Солдаты, носящие оружие, приученные ненавидеть и убивать, должны быть защитниками этим людям.
Когда бомбардировщики противника умолкают, говорят винтовки этих защитников.
Обычных, порядочных людей, окончательно обессиленных паническим ужасом, убивают солдаты их же страны.
Что все это означает?
Диктатуру, мой друг.
Nox diaboli
Казармы были тихими, темными, окутанными черным осенним бархатом. Слышалось только резкое постукивание кованых сапог часовых, нудно ходивших по бетонным дорожкам перед ворогами и вдоль казарм.
В двадцать седьмой комнате мы играли в карты. Само собой, в скат.
- Двадцать четыре, - объявил Штеге.
- Утопись в сортире, - срифмовал, свирепо усмехаясь, Порта. - Теперь я вступаю в игру.
- Двадцать девять, - негромко произнес Мёллер.
- Чтоб ты сдох, иилезвигский картошечник, - выругался Порта.
- Сорок, - спокойно донеслось от Старика. - У кого больше? Теперь тебе не до смеха, а, Сухопарый?
- Не будь, черт возьми, так уверен. Даже играя с такими шулерами, как ты… - Порта с хитрецой посмотрел на Старика. - Я переплюну тебя. Сорок шесть!
Бауэр громко засмеялся.
- Послушай, друг Порта. У меня сорок восемь, и тебе больше не набрать.
- Поменьше мели языком, ягненочек. Для многих это стало причиной смерти. Но если хочешь играть с опытными людьми, это делается так. - Порта выглядел очень самодовольным. - Сорок девять!
В эту минуту в коридорах раздались громкие свистки.
- Тревога, тревога, воздушная тревога!
Потом зазвучал, то вздымаясь, то понижаясь, выматывающий душу вой сирен. Порта, чуть не лопаясь от злости и сыпля ругательствами, бросил карты.
- Черт бы побрал этих треклятых Томми - прилетают и портят игру, когда у меня на руках лучшая за много лет комбинация.
И крикнул новобранцу, который выглядел сбитым с толку и бестолково возился с обмундированием:
- Атас, красавчик, воздушная тревога! Рви когти в убежище, на полусогнутых, живо!
Новобранцы, раскрыв рты, слушали его берлинский уличный жаргон.
- Это в самом деле налет? - нервозно спросил один из них.
- Конечно, налет, черт возьми. Неужели думаешь, Томми прилетели пригласить тебя на бал в Букингемский дворец? И это не самое худшее! Пришел конец моей прекрасной игре в скат! Подумать только, как может треклятая война испортить жизнь скромным, честным людям…
Поднялась невообразимая суета. Все мешали друг другу. Распахивались шкафчики с обмундированием. Тяжелые сапоги грохотали подлинным коридорам большого ряда казарм и вниз по лестницам к сборным пунктам. Те, кто еще не привык к новым кованым сапогам, падали на скользких кафельных полах. Те, кто бежал сзади, натыкались на новобранцев, едва не обезумевших от страха при завывании сирен. Большинство их знало по опыту, что через минуту через непроглядную тьму с воем полетят бомбы.
- Четвертый взвод - сюда.
Спокойный голос Старика пронизал темноту, такую плотную, что, казалось, ее можно резать ножом. В небе слышался гул летящих к цели тяжелых бомбардировщиков. По всему городу глухо залаяли зенитки. Неожиданно вспыхнул свет, резкий белый свет, повисший в небе, словно прекрасно освещенная рождественская елка. Первая осветительная бомба. Через минуту на землю дождем полетят фугаски.
- Третий взвод - в убежище, - раздался низкий бас фельдфебеля Эделя.
Рота, двести человек, сразу же бросилась врассыпную к щелям-убежищам или просто к кучам земли. Мы, солдаты, боялись того, что именовалось бомбоубежищами. Предпочитали открытые траншеи подвалам, которые считали ловушками.
А потом началось светопреставление. Вокруг нас раздавался свист и грохот сильных взрывов. Бомбы падали на город ковром. Через несколько секунд все осветилось кроваво-красным светом от моря пламени. Из траншей казалось, что на глазах у нас гибнет весь мир.
Фугасные и зажигательные бомбы освещали обреченный город на много километров вокруг. Этот ужас не описать никакими словами. Фосфор зажигательных бомб взлетал в воздух фонтанами и распространял ад. Горели асфальт, камень, люди, деревья, даже стекло. Затем падали тяжелые фугаски, распространяя ад еще шире. Огонь был не белым, как в печи, а красным, словно кровь.
В небе вспыхнули новые слепящие рождественские елки, подающие сигнал к атаке. Бомбы и авиационные торпеды с воем полетели на город. Он лежал, словно обреченное на убой животное, люди искали для укрытия складки и трещины. Людей разрывало на куски, они задыхались, сгорали заживо, превращались в кровавое месиво. Однако многие делали отчаянные попытки спасти жизнь. Цеплялись за нее, несмотря на войну, голод, утраты и политический террор.
Зенитки возле казарм отрывисто палили по невидимым бомбардировщикам. Приказы требовали, чтобы они вели огонь. Прекрасно! Зенитчики стреляли, но мы знали наверняка: ни один из тяжелых бомбардировщиков не будет поврежден их снарядами.
Где-то кто-то кричал гак громко, что его голос был слышен сквозь грохот. Истеричный, всхлипывающий, он звал санитаров. В одну из казарм угодили две бомбы.
- Удивительно, как может гореть город, - добавил Мёллер, приподнявшись и глядя на слепящее море огня. - Что это там так горит?
- Толстые женщины, стройные женщины, располневшие от пива мужчины, тощие мужчины, невоспитанные дети, воспитанные дети, красивые девушки, все вместе, - ответил Штеге и утер пот со лба.
- Вот-вот, дети, скоро увидите их - когда пойдем помогать наводить порядок, - ровным голосом произнес Старик и закурил свою старую трубку с крышечкой. - Я предпочел бы увидеть что-нибудь другое. Не хочется видеть обугленных детей.
- Очень жаль, - сказал Штеге. - Когда пойдем туда, не будет разницы между нами и рабочими бойни.
- А что мы еще представляем собой? - злобно засмеялся Порта. - Что представляет собой армия, к которой мы имеем честь принадлежать, как не громадное сборище мясников? По крайней мере у нас будет профессия, с которой не останешься без куска хлеба, а?
Он встал и сардонически поклонился нам, лежавшим, прижавшись спинами к стенкам траншеи:
- Йозеф Порта, Божией милостью обер-ефрейтор, мясник в армии Адольфа, закоренелый преступник и кандидат в покойники, переносчик трупов и поджигатель! К вашим услугам, господа!
Тут неподалеку от нас вспыхнула еще одна "рождественская елка", и мы поспешно снова улеглись в траншею.
Вздохнув, Порта добавил:
- Еще одна группа отправляется в ад. Аминь!
В течение трех часов бомбы беспрерывно падали с черного бархатного неба. Фосфор сыпался частым дождем на улицы и дома в буре смерти и разрушения.
Зенитки давно умолкли. В небо поднялись наши ночные истребители, но тяжелые бомбардировщики не реагировали на своих меньших собратьев по аду. Громадный каток пламени крушил город с севера на юг и с запада на восток. Железнодорожная станция представляла собой объятые ревущим пламенем развалины с раскаленными докрасна, сплавившимися в одну груду паровозами и вагонами, словно бы ее снес с лица земли какой-то веселящийся великан. Госпитали и больницы рушились в огне. Койки предоставляли фосфору превосходную возможность порезвиться. Большинство пациентов находились в подвалах, но многие оставались в палатах пищей для огня. Безногие с криками силились подняться и убежать от рвущегося в двери и окна пламени. Длинные коридоры представляли собой трубы с превосходной тягой. Несгораемые стены разлетались от сокрушительных взрывов, как стекло. Люди поднимались и падали, задыхаясь от жара. Запах горелых плоти и жира доплыл до наших траншей. Между взрывами до нас долетали последние полусдавленные крики.
- Дети, дети, - заговорил с придыханием Старик, - это ужасно, ужасно. Те, кто уцелеют, сойдут с ума. Лучше находиться на передовой. Там не горят заживо женщины и дети. Сюда бы того проклятого скота, который придумал воздушные налеты!
- Мы вытопим жир из задницы Геринга, когда совершим нашу революцию, - прошипел Порта. - Интересно, где сейчас этот толстый слизняк?
Наконец бомбежка как будто прекратилась. Пронзительные свистки и слова команд разнеслись по всему городку, все еще освещенному океаном пламени. Колонной по одному мы побежали к своим местам.
Порта бешено вскочил в кабину дизельного круппов-ского грузовика. Мотор взревел; не дожидаясь приказов, Порта развернул громадную машину и нажал на газ. Мы держались изо всех сил. Какой-то девятнадцатилетний лейтенант что-то выкрикнул и побежал к ревущей махине. Несколько сильных рук подняли его в кузов.
- Кто, черт возьми, сидит за рулем? - пропыхтел он, но ему никто не ответил. Нам было не до того: мы силились удержаться в неистово подскакивающем грузовике, который Порта мастерски вел между воронками на дороге. Машина, громыхая, неслась по горящим улицам, где искореженные трамваи и машины валялись между грудами разбитой кирпичной кладки и упавшими фонарными столбами. Порта нисколько не снижал скорости. В одном месте он свернул на пустой тротуар, сшибая маленькие деревца, будто спички. Но возле Эрихштрассе пришлось остановиться. Здание, в которое угодили две авиационные торпеды, лежало стеной посреди улицы. Остановиться был вынужден даже бульдозер.
Мы с кирками, топорами, лопатами спрыгнули с грузовика и расчистили себе путь через завал. Лейтенант Хардер всеми силами пытался взять над нами командование, но внимания на него никто не обращал. Возглавил нас Старик. Молодой офицер пожал плечами, взял кирку и пристроился в хвост. Старик был опытным фронтовиком. Подобно всем нам, он сменил оружие на шанцевый инструмент, мы действовали им с таким же мастерством, как огнеметами и автоматами - в бою.
Сквозь едкий, тошнотворный дым навстречу нам выходили перевязанные грязным тряпьем люди. Их жуткие ожоги говорили сами за себя. Там были женщины, дети, мужчины, молодые и старые, с окаменевшими от ужаса лицами. В глазах их светилось безумие. У большинства были сожжены волосы, поэтому мы с трудом отличали один пол от другого. Многие были закутаны в мокрые мешки и тряпье для защиты от пламени. Одна женщина в безумии закричала на нас:
- Вам что, все еще мало? Разве не пора кончать войну? Мои дети сгорели насмерть. Муж пропал без вести. Чтоб вам тоже сгореть, проклятая солдатня!
Какой-то пожилой мужчина взял ее за плечо и хотел увести.
- Будет, будет, Хельга, успокойся. Ты ведь можешь еще больше ухудшить наше положение…
Женщина вырвалась и бросилась на Плутона, согнув пальцы наподобие тигриных когтей, но здоровенный докер стряхнул ее, как маленького ребенка. Она ударилась головой о горячий асфальт и разразилась неудержимыми воплями. Мы забыли о ней и пожилом мужчине, расчищая путь к громадной груде развалин. Она высилась перед нами в окружении языков огня.
Полицейский без каски, в полусгоревшем мундире остановил нас и забормотал:
- Детский дом, детский дом, детский дом…
- Что ты там заладил? - прорычал Старик, когда полицейский схватил его за руку и потащил, продолжая бормотать:
- Детский дом, детский дом!
Порта быстро шагнул вперед и несколько раз саданул полицейского по лицу своими железными кулаками. Это обхождение зачастую приносило поразительные результаты на фронте, когда требовалось привести в себя человека после полученной в бою психической травмы. Оно слегка помогло и на этот раз. С вытаращенными от ужаса тазами полицейский невнятно произнес что-то вроде объяснения:
- Спасите детей! Они замурованы снаружи. Дом горит, как спичечная соломка!
- Хватит мямлить, полицейская свинья! - заревел Порта, схватил его за плечи и затряс, как тюфяк. - К детскому дому, легавый, и поживее! Веди нас - los mensch! Чего ждешь? Я не гауптман - всего-навсего милостью
Божией обер-ефрейтор Йозеф Порта - но такое дерьмо, как ты, должно выполнять мои приказы!
Полицейский, словно бы собиравшийся удрать, бестолково заметался из стороны в сторону, но его схватил лейтенант Хардер.
- Слышал? Вперед! Показывай дорогу и не тяни время, а то пристрелю!
И сунул маузер под нос полуобезумевшему полицейскому. У того неистово дрожали губы, по щекам текли слезы. Он был бы уже на пенсии по старости, если б не война.
Высившийся над полицейским Плутон грубо толкнул его и прорычал:
- Заткнись и марш вперед, дедуля.
Полицейский полубегом затрюхал впереди между
развалинами, над которыми плясали языки огня. Мужчины, женщины и дети лежали, прижавшись к земле. Одни были мертвы, другие - в шоке; вопли некоторых леденили нам кровь.
Там, где несколько часов назад был угол улицы, к нам подбежал маленький мальчик, плача от страха.
- Помогите вытащить маму и папу! Он тоже солдат. Только приехал домой в отпуск. Лизхен потеряла руку. Генрик сгорел.
Мы остановились на несколько секунд. Мёллер потрепал ребенка по голове.
- Мы скоро вернемся!
Перед нами оказалась гора развалин. Идти дальше было нельзя. Когда мы повернулись к полицейскому с просьбой вести нас другим путем, поблизости раздалось несколько сильных взрывов. Все молниеносно бросились на землю. Пригодился фронтовой опыт.
- Что за черт, Томми, что ли, вернулись? - прошипел Порта.
Еще несколько металлических раскатов грома, на нас посыпались осколки, камни, комья земли. Каски пронзительно звенели от их ударов. Однако новый налет лишь задержал нас. Вскоре он прекратился.
- Вслепую бомбят, - лаконично сказал Старик и поднялся.
Мы продолжили нелегкий путь к своей цели, полицейский шел впереди. Он провел нас через какой-то подвал. Мы пробили кирками отверстия в стене и оказались в том, что оставалось от большого сада. Деревья попадали и сгорели, груда развалин и искореженного железа - останки здания - все еще неистово пылала.
Полицейский указал на нее и пробормотал:
- Дети внизу…
- Господи, какой разор, - сказал Штеге. - И какой отвратительный запах. Должно быть, сюда после фугасных бомб попали фосфорные.
Старик быстро осмотрелся и принялся энергично расчищать что-то, похожее на ведущие в подвал ступени.
С лихорадочной поспешностью мы разрыхляли и отбрасывали мусор, но на место отброшенного сверху сыпался другой. Вскоре пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание. Мёллер сказал, что самое разумное - установить контакт с теми, кто в подвале, если там еще есть кто-то живой.
Полицейский сидел с безжизненными глазами, раскачиваясь взад-вперед.
- Послушай, шупо! Это то самое место, - крикнул Порта, - или ты дурачишь нас? И, черт возьми, перестань изображать коня-качалку! Помогай нам. За что тебе платят?
- Оставь его. Он ничего не может с собой поделать, - устало сказал лейтенант Хардер. - Это детский дом. Точнее, он был здесь. Так написано на вон той вывеске.