Встала, закрыла дверь. Тугая, неподдающаяся дверь полностью не закрылась. К тому же ситуация странная, ведь дверь-то обычно нараспашку. Прочитала еще восемь страниц. Ну хоть бы что интересное происходило в тексте! А то какое-то переливание из пустого в порожнее. Нужно так и сказать Оскару Свендсену. Не книга, а полный провал. Какой запланирован тираж? Оскар, конечно, съязвит в ответ. Мол, Роза простой исполнитель. Не корректорское это дело лезть в финансы и издательскую стратегию. Она в этом ничего не смыслит.
Вспомнилось костлявое, лопоухое лицо Оскара. Рубашка поло и пиджак. Невольно представила его жену. Спальня. Оскар со спущенным исподним…
Содрогнулась от отвращения и отложила ручку.
Постояла на кухне, тихо, затаив дыхание. Слышны ли звуки, помимо птичьего пения? Лазоревки и большие синицы с рассветом подали голос. Позже к ним присоединился черный дрозд.
Моя любимая птица. А знаете, я люблю черных дроздов.
Нет, черт тебя взял! С какой стати я должна знать, какое мне дело?!
А знаете… До чего избитый оборот. Наверняка из какого-то местного диалекта. Некоторые вечно вставляют "а знаете" куда надо и куда не надо. Курт Людинг так любил выражаться. Он родом из северо-восточных земель, куда перебралось его издательство. И что это вдруг вспомнила про него? Ведь и встречались-то считанные разы. Титус приглашал домой знакомых из издательского мира, кто был ему наиболее симпатичен. Вспомнилось платье, которое она тогда надела. Белое, с короткими рукавами и с широким поясом-вставкой, который она пришила сама. Роза была счастлива. Титус ее обнял, он так и лучился гордостью. За столом нежно поглядывал на нее. Всплыли слова, которые тогда сказал Курт Людинг:
– А знаете, что, по-моему, вы красавица?
Наверняка задумывалось как комплимент. Но Роза отнеслась к этим словам иначе.
Сидела на полу. Обессиленная, погруженная в себя. Все вокруг кружилось и плыло. Сидела, пока не отпустило. Затем легла ничком на голый пол. Голову набок, ухо прижала к щели между люком и полом.
Снизу – ни шороха.
"Умерла, – подумалось безразлично. – Ингрид Андерссон умерла".
Да там ли она вообще?
И вновь то самое ощущение нереальности. Огладила ладонью пол, в большой палец впилась заноза. Когда она въехала в этот дом, пол был покрыт тусклым, стертым линолеумом. Под ним дощатый пол, довольно приличный, но занозистый. Она содрала линолеум, отшлифовала доски. Наверное, пропустила кое-где. Обычно здесь лежит ковер. Сейчас сушится на крыльце, и непонятно, как долго он там будет висеть. Такая сырость.
Лежа на животе, медленно вытянула руку. Смотрела, как та, сама по себе, ползет к кольцу в полу.
– Нет, – велела она.
Но словно была уже не властна над собственным телом. Пальцы уже достигли цели. Нащупали прохладный металл, цепко сомкнулись вокруг кольца.
Села на корточки. Глядя в сторону, открыла люк.
Ингрид
Скрежет и водопад слепящего света. Она лежала, сжавшись, закутавшись в одеяло. Ноги точно ледышки. Тонкие носки совсем не греют. Она села, попыталась заговорить:
– Роза?
Сдавленное, уродливое кваканье.
Пятно вверху обрело форму. Короткие светлые волосы, впалые щеки.
Ингрид соскользнула на пол и метнулась к свету. Не выключай, не закрывай, постой. Глядела вверх. На лицо, парящее над ней.
– Прошу, – с трудом выговорила она. – Я упала… Похоже, руку сломала. Прошу, помоги…
Восковое лицо. Глаза неподвижные, точно эмалевые.
– Прошу, ты…
Грохот упавшего люка. Точно удар. Ингрид закричала, слыша, как срывается на визг ее голос:
– Нельзя так! Мне нужно выйти, мне нужно домой! Роза! Открой люк!
Слова отскакивали, как камни.
На кухне светло. Вот и все, что она заметила. День. Значит, она провела здесь всю ночь. Здесь, внизу. А Роза – наверху. Ведь это ее дом. Роза знала, что она в подвале. Сомнений не осталось. Но почему она захлопнула люк? Что она собирается сделать?
Помещение Ингрид не успела рассмотреть. Когда люк открылся, все ее существо устремилось вверх, к узкому, точно звериная мордочка, лицу. Эту женщину когда-то любил Титус. Обнимал ее, ласкал, успокаивал. Неужто не догадывался о ее темной стороне? Или у Розы временное помешательство? Может, ее так потряс визит Ингрид, что помутился рассудок? Но ведь она должна прийти в себя? Конечно, придет. Так что следует соблюдать осторожность, чтобы не усугубить ее состояние.
Титус скоро примется ее разыскивать. Будет звонить по телефону, пока кто-то не ответит. Хватит ли в мобильнике заряда? Наверное, на какое-то время. А что, если Роза отыскала телефон и отключила? Тогда Титус только сильнее забеспокоится. Позвонит Розе, чтобы узнать, что произошло. Но тут она вспомнила, о чем думала несколько часов назад, и разрыдалась. Роза спокойно может заявить, что Ингрид ушла. Или что вообще никогда не приходила. Но тогда Титус позвонит в полицию. И полиция пришлет патруль, отрядит поисковый отряд. Они явятся и все тут перероют. Ингрид будет кричать, шуметь, ее услышат. У немецких овчарок слух исключительный. И нюх. Возьмут след по запаху, по вещам, которые ей принадлежали. "Принадлежат, – поправила она себя, – принадлежат. Это мои вещи. Собакам дадут обнюхать мои вещи, и они возьмут след. Доберутся до кухни, а затем кинутся к люку. И сделают стойку, и примутся лаять".
Она мерзла сильнее прежнего. Сползла с кровати, несколько раз присела. Кровь должна циркулировать. От движений тут же разнылась рука. Стиснула челюсти так, что зубы заболели.
– Эй, там! – заорала. – Эй, ты, наверху, слышишь меня?! Открой люк!
Время шло. Все та же густая тьма. Ей нужно пописать. Перебралась к краю кровати, спустила брюки, села на корточки. Несколько вымученных капель. И пить, все сильнее хотелось пить. А вдруг Роза больше не откроет? Мысль обжигала мозг. А вдруг Роза больше никогда не откроет этот проклятый люк? И не даст ей ни еды, ни воды. Не появится, пока она…
Нет. Не будет этого. Она должна стараться думать позитивно, пусть это и не в ее характере. Она законченная пессимистка. Титус постоянно корил ее: "Вечно ты видишь все в черном свете".
– Не буду! – пообещала она себе. – Как только выберусь отсюда, стану жизнерадостным и позитивным человеком. Ты еще увидишь, Титус, еще увидишь!
Титус ее спасет. Ее любимый, больной Титус. Беспокойство за нее придаст ему сил. Он выйдет из больницы и организует ее поиски. Скоро, совсем скоро она будет свободна.
Ингрид забралась на кровать, откинулась на спину. Сейчас кровать – ее безопасная гавань. Темнота душила, давила на глаза. Широко распахнув их, она неотрывно смотрела на четырехугольный контур света. Прислушивалась к шуму в доме Розы. Что это? Кто-то царапается. Прямо под ней. Скрежет. Кто-то грызет в темноте.
Резко села на кровати, спина как струна.
Закричала.
Роза
Незнакомая женщина стояла прямо под люком, грязная, опухшая. Как свинья. Хрюкает, визжит. Воняет свинячьей мочой и рвотой. Роза всматривалась, пытаясь осознать увиденное. Женщина все еще в подвале.
Больше смотреть нет сил. Захлопнула люк.
Мысли кружили в голове, роились, жужжали, будто пчелы. Будто в голове завелся пчелиный рой.
Этого не может быть. Что она здесь делает? Уничтожает снова. Однажды уже уничтожила мою жизнь. И вот вернулась и снова взялась за старое. Это невыносимо. Невыносимо!
Читать. Ей нужно читать.
Ушла в гостиную. Еще четыре страницы. Отложила в сторону, к вычитанным. Дело едва продвигалось. Кипа непрочитанных страниц толщиной с полдюйма. А готовых – всего несколько миллиметров.
Соберись, Роза. Ты справишься.
Заставила себя прочесть еще четыре страницы. Потом показалось, что где-то шумит мотоцикл. Посмотрела на часы. Половина первого. Накинула куртку, вышла на улицу. Было пасмурно, в воздухе висела холодная морось. Потрогала ковер, раскинутый на ограде крыльца. Ковер был мокрый насквозь, весь в хвое и старой листве.
К почтовым ящикам она почти бежала.
Почтовый автомобиль уже стоял там. Почтальон вскинул руку и чем-то помахал:
– Вам открытка. Как я погляжу, издалека.
– Благодарю.
Не глядя, сунула в карман. Почтальон улыбался ей. Левый резец чуть сколот.
– Прохладно сегодня.
– Да.
– Весна запаздывает.
– И пусть себе, – услышала она свой голос. – Я занята по горло.
– Да и я тоже. Но так проще мечтать о дальних странствиях. – Он посмотрел на карман, в который она сунула открытку.
– Да, – согласилась Роза, – о белом мягком песке и теплых волнах.
Она хорошо плавала. Могла доплыть до самого мыса, там развернуться и кролем назад. Ранним утром они с Томасом плавали наперегонки. Одно из немногих занятий, которое делало его по-настоящему счастливым. Особенно когда он ее победил. Она начала растирать его, как в детстве, длинное, мокрое тело. Он смущенно рассмеялся, вывернулся.
Почтовый автомобиль тронулся с места.
– Пока! – донеслось до нее. – Удачи в работе!
Помахала рукой в ответ.
Читать открытку в доме не хотелось. Вышла к пляжу, на берег накатывали маленькие волны с белыми гребешками. Она осторожно вытащила открытку из кармана. Тайские танцоры, мужчина и женщина, в конических головных уборах и в красивых, расшитых жемчугом одеяниях. У женщины большой пояс с крупной пряжкой чуть ниже пупка.
Перевернула открытку. Да, от него. От Томаса.
Дорогая мама,
прими мои самые теплые поздравления с твоим днем рождения. Свой я отмечаю в Уттарадите, где живу на берегу реки Нан. У меня есть для тебя подарок, но он прибудет позже. Когда наконец-то доберусь до дома.
Томас.
Читала и порадовалась тому, как он подбирал слова. Еще и подарок? Совсем на него не похоже. Не очень-то он любил традиционные поздравления.
Когда я наконец-то доберусь до дома.
Так, значит, он собирается вернуться. Но ни слова когда. Захлестнула радость от того, что он не забыл про ее день рождения. Прислал открытку. И тут же разозлилась из-за его беспечности и равнодушия. Когда я наконец-то доберусь до дома… Еще бы "если вернусь" написал.
Ингрид
Жажда нарастала. Слюна сделалась вязкой, тянулась точно слизь. Пересохшее горло саднило. Левая рука отзывалась на кашель острой болью, туманившей голову. От голода ныло в животе. Но при мысли о еде тотчас делалось дурно.
Сколько времени? Сейчас вечер? Какой день недели? Думалось с трудом. Она пришла сюда вечером в понедельник, провела здесь ночь, так что сейчас, наверное, вторник. Да. Вторник! Значит, скоро ее начнут искать. Если кто-то пропадает так надолго, люди начинают беспокоиться. Ее наверняка уже ищут. В любой момент люк может распахнуться и полицейские вытащат ее наверх. Полицейские и врачи. Ее укутают в теплые, чистые одеяла, положат на носилки. И "скорая" на полной скорости помчит в больницу.
От таких мыслей становилось легче. Ей даже почудилось, что это все уже происходит с ней. Что она уже на носилках, они раскачиваются в такт торопливым шагам. И всё позади.
Но ничего не изменилось.
Порылась в карманах – порой там заваливались леденцы от кашля, лимонно-желтые, в фантиках. Хорошо положить на язык, когда голод становится нестерпимым. Но в карманах пусто. Только смятый фантик. Она лизнула бумажку, но вкуса не почувствовала.
Наверху – тишина. Даже царапанье затихло. Может, и не было его, показалось. Вообразила, будто к ней подбирается крыса, будто еще миг – и запрыгнет на кровать. Запрыгнет в безопасную гавань, которая только и осталась у нее.
Время от времени она кричала. Плакала и умоляла:
– Роза! Дорогая Роза, милая, пожалуйста, открой!
Но чем сильнее становилось ее отчаяние, тем сильнее поднимался в ней гнев и тем яростнее становился крик:
– Да провались ты, сука проклятая, вконец спятила! Ну подожди, тебя поймают, сполна ответишь! Ты похитила меня! По тебе Хинсеберг плачет, на всю жизнь упекут!
После каждой такой вспышки сидела тихая, опустошенная. Испуганная до смерти. А вдруг Роза ее слышала. И никогда не отпустит. Никогда.
Но что там, наверху, делает эта сумасшедшая? Время тянулось и тянулось, и положение становилось все невыносимее. До сих пор сохранялся шанс, что все разрешится легко и непринужденно. Например, Роза объяснит, что у нее случился приступ, из-за которого она не смогла помочь. Да они вместе смогли бы найти разумное объяснение. Ингрид легко поверила бы такому рассказу, охотно, даже с удовольствием подыграла. Но чем дальше, тем менее реалистичным казалось такое разрешение ситуации. В любой момент Роза может осознать, сколь рискованно отпускать пленницу на свободу, что Ингрид придется рассказать, где же она пропадала так долго. Даже если она и поклянется ни слова не говорить о случившемся, Роза не поверит ее клятве.
Вряд ли она сможет держать ее здесь бесконечно. Без еды и воды, по крайней мере. Но если ей дадут еду и питье, то, значит, она и впрямь в заточении. И тогда картина поменяется полностью. До сих пор происходящее напоминает бессмыслицу. А тогда все обратится в умышленное преступление.
А если нет? Если люк так и останется запертым? И никогда больше не откроется?
Она снова заплакала. От чего люди умирают быстрее? От жажды или голода? Впадают ли сначала в кому? Это больно? Ее охватила паника.
– Я не умру! – вскрикнула она. – Я не так представляла свою смерть!
Лицо было мокро от слез и соплей. Не в силах совладать с собой, принялась здоровой рукой рвать волосы, тянула и дергала в исступлении. Погребенная заживо. Вот кто она. Ее похоронили заживо, и она никогда больше не вернется к свету, к чистому воздуху. Она как те заколоченные в гробу – впавшие в летаргию. Комья земли стукают о крышку гроба, и мертвецы просыпаются. Разевают рты и кричат: Я живой! Я здесь! Не хороните меня! В детстве она иногда рисовала себе эту жуткую картину. Глупо как. Неужели с ней случится именно это? И когда-нибудь, много лет спустя, вскроют пол и найдут ее иссохший труп…
С силой ударила себя по губам. Прекрати!
Встала в темноте, принялась ощупывать все вокруг. Может, все-таки есть выход? Как это типично для нее – сдаваться сразу же… Даже не обследовала толком тюрьму. Потому что ждала, что Роза выпустит ее. Но сейчас настало время осознать, что этого не будет.
Вытянув правую руку, она передвигалась вдоль стены, скользя пальцами по ее поверхности. Для чего Роза использовала это помещение? Почему оно обставлено как спальня? Если спальня, то как сюда спускаться, ведь лестницы нет? Слишком сложно. Да и мебели мало. Только круглый столик, три стула и кровать. А чуть позже обнаружилась книжная полка. Она поводила пальцами по корешкам книг, пытаясь угадать заглавия. Научные издания или беллетристика? Книги подарили надежду, успокоили. Справа от полки вверх и вниз уходили трубы. Иногда они гудели. Наверное, это Роза открывала краны. Или смывала за собой.
Хотя Ингрид и не пила ничего, снова болезненно захотелось в туалет. Как при цистите. Присела, выдавила несколько жалких капель. Это ее слабое место, всегда таким было. И после прихода климакса лучше не стало. Хорошо хоть, что трусики высохли. Она чувствовала запах, исходящий от них. Молнию на джинсах удалось застегнуть с трудом. И как раз когда она возилась с замком, вверху загрохотало.
Она застыла в неловком положении. Люк со скрежетом распахнулся, упал четырехугольник света. Прямо на нее.
Откинув голову, Ингрид ждала.
Роза
Сутки. Ровно столько было Томасу двадцать пять лет назад. Жалкая обезьянка со скрюченными лапками и маленькими глазками. Обезьянка смотрела на нее, точно спрашивала: "Эй, ты кто?" Да-да, она видела любопытство в этих заплывших глазках. С годами любопытства поубавилось.
После родов за ней присматривала акушерка. Оказалась разговорчивой.
– Да вы не волнуйтесь, все у вас нормально прошло.
Нормально? Что-то ей не верилось.
Роза помнила, как кричала и кричала, как было невмоготу. Ей стало стыдно. Ведь женщины мечтают родить.
– У вас чудесный мальчуган, – погладила ее по руке акушерка.
– Спасибо.
– Думаю, он на вас похож.
"Лишь бы не на отца", – подумала Роза.
Эта акушерка не задавала вопросов. Не то что принимавшая роды. Стоило Розе появиться в отделении, так и накинулась с расспросами:
– А вы что, одна? Отца ребенка разве не будет?
– Я не поддерживаю с ним отношений, – с трудом выдавила Роза; ей чудилось, что ее вот-вот разорвет от боли. Словно ее разбирали на части.
– Значит, вы одна пришли? – не отступала акушерка.
К счастью, скоро ее смена закончилась и она ушла. Розе она не нравилась – совсем чужая. И руки ее, нырявшие ей между ног, были такими холодными. То и дело взглядывала на часы.
– Роды могут затянуться. У вас раскрытие на три пальца…
Будто это она такое наказание приготовила.
Мама предлагала присутствовать при родах. Сидеть рядом, вытирать пот с лица. Массировать спину, если станет совсем невыносимо. Роза отказалась. Но после ночи адских схваток пожалела об этом.
В палате она была большую часть времени одна. Из коридора доносились протяжные крики. Персонал явно нервничал – самый наплыв рожениц.
Под утро дело пошло быстрее. Новую акушерку звали Инге гард. Она внимательно изучила медкарту.
– Поздравляю с юбилеем. Отличный подарок ко дню рождения!
– Нет! – застонала Роза. – Он не родится сегодня, я не выдержу!
Ингегард взяла ее лицо в ладони:
– Мы справимся, мы вместе, вы и я.
Она больше не была одна. Она была теперь в команде. И в четверть двенадцатого родился мальчик.
С ребенком проделали все положенные манипуляции и положили его рядом с ней – теплый, тяжелый сверток. Она устала и боялась, что столкнет малыша на пол. Сил у нее не осталось, даже не смогла к себе прижать. Ингегард, будто прочитав ее мысли, отнесла младенца в детскую кроватку.
Назовет его Томасом – это она решила задолго до того, как увидела его.
В больнице она задержалась на несколько дней. У Томаса началась желтушка.
В палате вместе с ней лежали еще две женщины. Их навещали мужья – с коробками шоколадных конфет и золотыми побрякушками. Соседки переглядывались – жалели. Она старалась держаться уверенно; расчесывая волосы в ванной, напевала.
"Я счастлива", – думала.
И в каком-то смысле действительно была счастлива.
А потом пришла мама.
И папа.
Новоиспеченные бабушка и дедушка.
У мамы глаза были на мокром месте:
– Сыночек малышки Розы! Какой же милый, хорошенький… Вы только гляньте на эти ушки. И носик, как у боксера.
Роза кивала. Поразительное совершенство. Растопыренные пальчики дергались и шевелились, этот ритм был ей знаком: малыш занимался этим и в утробе.
Мама взглянула умоляюще:
– Ты ведь поживешь у нас на первых порах, Роза? Мы уже привели в порядок твою комнату. Одолжили детскую кроватку и еще всякую мелочь для малыша, ну ты же знаешь Сисси и Джона, их дети уже большие, в школу ходят, а от младенческих вещей они так и не избавились. Наверное, подумывали еще об одном ребенке. И неудивительно – эти двое до сих пор влюблены друг в дружку.