Глава 4
В которой в Москве обнаруживают больного чумой таксиста, и никто не может понять, как он сумел заразиться. Сотрудники Роспотребназдора, МЧС и МВД ищут пассажиров такси, но главный специалист НИИ чумы Наталья Евдокимова решает эту проблему по-своему.
Кабинет руководителя Роспотребнадзора Остапа Тарасовича Думченко позволял собрать и большее число посетителей, чем уже разместилось за огромным овальным столом. За ним уже заняли места приглашенные специалисты, среди которых выделялся седовласый академик Олейник, а рядом с ним заместитель начальника Московского управления МЧС Левон Рубенович Тумасян, смуглолицый, с носом, похожим на орлиный клюв. Позади сидел руководитель спецгруппы МУРа молодой и подтянутый генерал Головин Виктор Владимирович, одетый в штатское, дальше главный специалист-эпидемиолог, заместитель по организационно-методологической работе НИИ чумы, довольно молодая на вид женщина, Евдокимова Наталья Викторовна. Также были вызваны и вот-вот должны были подъехать главный врач станции "Скорой помощи" Федоров, начальник инфекционного отдела СМП Моисей Наумович Пивник и начальник оперативного отдела СМП Борис Иванович Блинов.
За спинами собравшихся, у дальней стены кабинета, трое рабочих в синих комбинезонах вели монтаж систем связи и компьютерной аппаратуры, необходимой для работы штаба ТОРС, который только начал формироваться.
На Вадковский переулок, дом восемнадцать, съезжались все, кто был перечислен в списке руководителей служб согласно "протоколу выявления предполагаемого очага особо опасной инфекции". Ждали заместителей министров здравоохранения Москвы, области и России. Из переулка эвакуаторы растаскивали припаркованные машины преподавателей и студентов СТАНКИНА, а на Новослободской улице как из-под земли возникли посты ДПС.
Кондиционер работал на пределе. Несмотря на стекающий поток ледяного воздуха, многие из участников экстренного совещания потели. Все они люди опытные и готовились к худшему, а нервы все же брали свое. Жизнь уже научила, что чем позже начнешь действовать, тем сложнее и дороже обходится борьба с болезнью и тем больше пострадавших.
Марина Геннадьевна Свиридова – дежурный эпидемиолог РПН, получила сообщение о подозрении на ТОРС чуть больше часа назад и сразу доложила руководителю РПН, а тот вызвонил всех членов постоянно действующей комиссии по Особо опасным инфекциям. На сбор понадобился час. Но он не прошел даром. Свиридова получала текущую информацию и организовывала требующиеся эпидемиологические мероприятия. О чем теперь и докладывала:
– Ширяев Фарид Алиевич, пятьдесят пятого года рождения, проживающий в Москве с семьдесят седьмого года, гражданин России, москвич, вдовец, живет один. Отдельная однокомнатная квартира по адресу: улица Ангарская, одиннадцать. Работает таксистом в фирме "Желтый дилижанс". Обратился в службу "Скорой помощи" в двенадцать часов тринадцать минут. Пожаловался на высокую температуру, кашель, головную боль и боль в груди. В двенадцать тридцать по адресу проживания прибыла бригада 213 "Скорой помощи" десятой подстанции в составе фельдшеров Ипатова и Ганичкиной. Старший в бригаде Ипатов. При осмотре, – доктор приподняла копию карты вызова, чтобы лучше рассмотреть написанное, – жалобы на озноб, боль в груди, кашель, слабость, головокружение. Заболел остро, около десяти часов утра. Началось, по его словам, с потрясающего озноба. Принял фервекс, незначительное улучшение, состояние ухудшилось к 12.00. В анамнезе, – Марина Геннадьевна сделала паузу, вчитываясь в почерк фельдшера Ипатова, – так, вот, гипертоническая болезнь два-два, риск три, вот – эпидемиологический анамнез не отягощен.
На этих словах главный врач "Скорой помощи" довольно хмыкнул. Дрессировка рядовых сотрудников дает свои результаты. Ребята действуют строго по инструкции, может, и не спросили, выезжал ли куда-нибудь больной из России в течение последних двух недель или месяца, но запись сделали.
– Объективно: состояние больного тяжелое, – продолжила Свиридова. – Сознание спутанное, дезориентирован, кожные покровы гиперемированы, влажные, горячие, чистые, сыпи нет, температура сорок и одна десятая, лимфоузлы не пальпируются, в легких дыхание поверхностное, частота двадцать четыре в минуту, обильные влажные хрипы над всей поверхностью легких. Кашель продуктивный, влажный, мокрота жидкая пенистая. Давление девяносто на пятьдесят пять, пульс сто тридцать семь ударов в минуту. На ЭКГ – синусовая тахикардия. Я не буду всю карту читать, только то, что важно. Неврологическая симптоматика: в позе Ромберга неустойчив, ПНП не выполняет, на вопросы отвечает с трудом. Так, вот тут, Ипатов ставит диагноз: двухсторонняя пневмония, отек легких токсический и звонит в оперативный отдел. Он доложил ситуацию дежурному врачу…
Блинов кивнул, но прерывать Свиридову не стал и от дополнений воздержался.
– Так… – Она нашла нужную страницу. – Было приказано получить место в ближайшей больнице и госпитализировать больного в реанимационное отделение. Ближайшая, это у нас городская больница восемьдесят один. В тринадцать часов тридцать три минуты Ширяев поступает в РАО ГБ 81 с диагнозом: "Двухсторонняя септическая пневмония, отек легких". По "Скорой" был введен баралгин внутримышечно, установлен внутривенный катетер и капельница с раствором Рингера. В момент госпитализации температура снизилась до тридцати восьми и двух. Больной осмотрен дежурным реаниматологом, заведующим отделением РАО и дежурным терапевтом. Совместный осмотр привел к диагнозу: "Тяжелый респираторный синдром". Но под вопросом. Терапевт Семиряга Артур Сергеевич, бывший заведующий терапевтическим отделением ЦРБ Горноалтайска, в Москве живет третий год, заподозрил легочную форму чумы и высказал предположение во время обсуждения. Мнение не поддержано коллегами. Но слово сказано. В дальнейшем ситуация была доложена заместителю главного врача ГБ 81 и главному инфекционисту. Больной осмотрен инфекционистом больницы, после чего сформулирован окончательный диагноз: "Тяжелый респираторный синдром, септическое течение, шок инфекционно-токсический, подозрение на форму А20,2".
Марина Геннадьевна заметно нервничала, но старалась этого не показывать. Впрочем, нервничали, в той или иной степени, все.
– Приняты меры… – Свиридова перевернула еще одну страницу. – Отделение РАО взято на карантин, открыто альтернативное отделение из врачей, не участвовавших в осмотре Ширяева. Все, кто входил к Ширяеву не в противочумном костюме, изолированы в РАО. Сейчас идут меры по дезинфекции, Ширяев получает антибиотики и сиптоматическую терапию. Лечащие врачи тоже, и средний медперсонал: постовая сестра РАО, анестезистка и палатная медсестра. В инфекционной больнице номер один расконсервирован корпус на сто коек, туда помещены: бригада "Скорой помощи" 213, то есть фельдшеры Ипатов и Ганичкина, а также водитель Самсонов. Осмотрена и опечатана квартира Ширяева совместно с участковым полицейским, сотрудники санэпидемслужбы РПН, бригада инфекционного отдела.
Пивник кивнул.
– Изъяты личные вещи, одежда, белье, квартира обработана антисептиками, опечатана, – Свиридова читала все быстрее. – Идет работа районного инфекциониста с жителями подъезда. Пока все оформлено как учебно-тренировочные мероприятия. Теперь важное, что касается оперативных перспектив. Связались с диспетчерской службой такси "Желтый дилижанс", получили адреса и телефоны заказчиков с 21.00 вчерашнего вечера до 9.00 сегодня. Всего семь человек, адреса и телефоны есть. Нужно начать карантинные мероприятия. Пока нам неизвестно на сто процентов, что за возбудитель инфекции, откуда Ширяев им заразился. Результаты микроскопии мы получим в течение часа, еще шесть часов нужно на минимальный цикл бактериологического исследования возбудителя.
Дежурный эпидемиолог положила листы на стол.
– Вот пока все. Руководство восемьдесят первой готово расформировать корпус хирургии, но на это нужно время. Вывезти пятьсот человек больных, остановить операции, на это нужно время, и если не подтвердится инфекционность бактериального процесса, то…
– Что значит "то"? – подал голос Олейник. – Давайте всегда исходить из очевидного, что мы имеем дело с самой страшной инфекцией в истории человечества. Только так мы сумеем ее опередить и победить. А сейчас у нас ничего нет, кроме одного больного в тяжелом состоянии. Кстати, он ничего не сказал, где он мог заразиться?
– Нет, – отозвался дежурный врач оперотдела СМП Блинов. – Я немного в курсе ситуации на вызове. Ипатов при мне, то есть я слышал его разговор, расспрашивал Ширяева, контактировал ли тот с больными. Больной ответил, что нет. Но я не уверен во вменяемости Ширяева на тот момент. Он вообще плохо отвечал на вопросы, каждая попытка говорить вызывала кашель.
– Вы консультировали Ипатова? – спросила Наталья Евдокимова.
– Нет, я послушал запись его разговора с дежурным врачом оперотдела. Там не было сделано никаких ошибок.
– Кроме одной, – поморщившись, возразила Наталья. – ТОРС можно было поставить еще дома, и тогда Ширяев не стал бы причиной блокирования целого корпуса в обычной больнице. А сейчас осторожность ваших ребят привела к тому, что хирургический корпус городской больницы в северном округе закроется на две недели минимум. Формально на внеплановую мойку, а фактически на карантин и лечение чумных пациентов. Я не ставлю под сомнение квалификацию бригады, они все сделали очень грамотно, но побоялись заподозрить чуму, перестраховались, что называется, не в ту сторону. И вот результат. Ладно. Это скорее на будущее. Сейчас Ширяева трогать нельзя, как минимум дней пять, чтобы перевезти в специализированную больницу. Конечно, если он не умрет раньше. Марина Геннадьевна, узнайте, пожалуйста, как дела с микроскопией? Что там на стеклах?
– Наталья Викторовна, я лабораторию предупредила. Образцы мокроты доставили сразу из восемьдесят первой, как только доложили нам о ТОРС. Должны принести результаты с минуты на минуту.
Она еще говорила, когда на пороге кабинета появился заведующий бактериологией и, стараясь не отвлекать, положил перед Думченко лист. Тот глянул на запись и рисунки, молча пустил по рукам лист. Когда бумага дошла до Евдокимовой, та встала и произнесла:
– Иерсиния пестис, девяносто процентов. Не будем ждать окончательной серологии, нужно запускать протокол по форме "А20.2" и совершенно официально.
– Паника будет, – негромко произнес Думченко.
– Это не самое страшное. Страшно будет упустить хотя бы одного инфицированного. У нас нет ни минуты, пока мы не знаем, кто и как заразил Ширяева. Нельзя исключить теракт. Например, пассажир такси распылил аэрозоль с бактериями в салоне машины. Кстати, где его автомобиль?
Марина Геннадьевна побледнела и ответила:
– Мы ее доставили на санобработку на площадке инфекционной больницы.
– Она работала? Машина стояла или использовалась? Это же стопроцентный очаг инфекции. Все, кто в ней побывал, должны сегодня же быть взяты под карантин.
– Я выясню. – Свиридова направилась к двери. – Ширяев ее отогнал к парку, откуда мы ее и забрали. А вот пользовался ли ею кто-нибудь, надо выяснить.
– Марина Геннадьевна, заодно узнайте, как идет карантинизация всех пассажиров Ширяева за эту ночь. Есть ли проблемы?
Начальники во время доклада и разговоров врачей-эпидемиологов не вмешивались. Генерал Головин делал пометки в блокноте. Когда Свиридова вышла, произнес тяжелым басом:
– Значит, Наталья Викторовна, вы не можете исключить, что возможен теракт? Но почему в такси? Резоннее предположить, что бактериологическую атаку выгоднее произвести в людном месте, в кинотеатре, в супермаркете, ну я не знаю… на каком-нибудь конгрессе. Чтоб сразу человек триста накрыть. А зачем нужен один таксист?
– Я не знаю, почему гипотетический террорист поступил именно так. Возможно, но это лишь предположение, что его целью был некий конкретный человек. Или сам таксист, или второй пассажир, который ехал дальше. Может быть, утечка инфекционного агента произошла в такси случайно? И нам надо поблагодарить Бога, что все случилось так, как случилось, а не так, как планировали вероятные злоумышленники? Допустите только, что один из пассажиров вез контейнер с культурой чумы к месту совершения террористического акта, и она пролилась, или была выброшена в виде водно-воздушной смеси в такси случайно. Это значит, что в ближайшие сутки-двое мы можем обнаружить массовую вспышку чумы среди заразившихся в каком-нибудь людном месте. Вы можете посчитать мои слова абсурдом или наоборот, весьма вероятным сценарием развития событий. Я думаю, из-за несанкционированной утечки препарата вероятные террористы или спрячутся, или, наоборот, в срочном порядке произведут теракт с этим же возбудителем. Впрочем, это больше по вашей части, генерал. – Наталья сделала короткую паузу, ее очень внимательно слушали. Затем продолжила: – Зато я, как клиницист, знаю, что легочная форма чумы может возникнуть, только если человек вдохнет воздушно-капельную смесь, содержащую палочки чумы. А это значит, или кто-то накашлял на Ширяева, или выпустил в салон его машины заранее подготовленный аэрозоль с инфекцией. Например, выходя из машины. Это может частично уберечь распыляющего от заражения. Теперь мы представляем вирулентность чумы, и ее инкубационный период составляет от двенадцати до двадцати четырех часов при воздушно-капельном заражении. То есть инфицирование Ширяева произошло где-то около двадцати двух часов, в воскресенье. Естественным образом подозрение падает на пассажира, заказавшего такси в этот период. Если это вообще был пассажир и мы не ошибаемся кардинальным образом. Нужно выяснить, где был Ширяев все воскресенье. И это должны сделать ваши люди, генерал. Опросить всех, кто знаком или в родстве с больным. В разговоре слово "чума" не употребляйте, говорите… Ну, например, вирусная пневмония, возбудитель не найден, а мы выясняем все возможные источники.
– Что вы думаете насчет вакцинации контактных? – подал голос представитель МЧС. – На складах есть вакцина, по моим данным, порядка миллиона доз…
Олейник крякнул. Наталья поняла причину этой реакции, но не стала вмешиваться, раз уж взял слово академик, пусть он и объяснит.
– Понимаете, Левон Рубенович, вакцина Хавкина не является панацеей. Дело в том, что она не дает гарантии, что инфицированный не заболеет и даже что перенесет болезнь легко. Все, чего можно добиться наверняка, – это удлинение инкубационного периода до недели, более легкого течения и снижения смертности процентов на двадцать. Обычным доксициклином мы за неделю добиваемся успеха в лечении на девяносто пять процентов. – Он обернулся к Евдокимовой. – Наталья Викторовна подтвердит. Вакцину нужно вводить за неделю-две до вероятного контакта, это во-первых. Во-вторых, вакцина повышает гуморальный иммунитет, а инфекция в большей степени гноеродная, и нужно активировать макрофагально-фагоцитарную систему. Этого вакциной, к сожалению, не добиться. Так что если и вакцинировать, то всех медиков, кто будет работать в очагах. Больным и карантинным это не нужно. А сейчас, я полагаю, коллеги, нужно во всех учреждениях проинформировать о повышении внимания ко всем случаям респираторных заболеваний, особенно на атипичное течение, на тщательный сбор эпидемиологического анамнеза. И вот что. Может быть, раз уж восемьдесят первый корпус заражен, использовать его для размещения всех контактных? Оборудовать двери замками, установить посты. Сами понимаете, готовое здание на шестьсот коек на улице не валяется. Стоит ли ему простаивать две недели вхолостую? Давайте подумаем над этим. Если Наталья Викторовна права, то Ширяев первый, но не единственный больной. И количество заболевших будет десятки, а контактных сотни.
– Я более чем уверена в этом, – призналась Наталья. – Если бы речь шла о заболевшем ночном стороже на полузаброшенном складе строительных материалов, то ситуация была бы одна. Мы бы имели возможность отследить и поместить в карантин всех контактных, и было бы их не более пяти человек. Но речь идет о таксисте, отработавшем смену. К тому же клиенты, которых он неизбежно заразил, так же неизбежно вступят в контакт со знакомыми, близкими, уже после поездки. Они не сразу будут заразными, но пока мы о них не имеем никакого представления. Сколько их? Десять, двадцать? Со сколькими они уже вступили в контакт? Где они? Может, уже чихают и кашляют чумной палочкой в вагоне метро…
– Не нагнетайте, – попросил Олейник. – Нервы и так у всех на пределе.
– Я и не думаю нагнетать! – возразила Наталья. – Я обрисовываю картину, с чем нам, скорее всего, придется столкнуться. Для чего? Чтобы наладить оперативную работу через представителя МВД, чтобы подумать, где взять площади, мощности, людей, время. Думать об этом надо сейчас, а не когда отовсюду пойдут сообщения о заболевших. Это чума. И если случай с Ширяевым окажется единичным, по какому-то невероятно счастливому стечению обстоятельств, то мы сможем вздохнуть свободно. А до этого необходимо сохранять предельную сосредоточенность, предельную внимательность, предельную работоспособность. И не надеяться, дескать, авось пронесет. Иван Иванович, вспомните две тысячи второй год, Казань… тогда их ЦМК сработал очень оперативно – и пробирку нашли с культурой холеры. Давайте исходить из наиболее опасных вероятностей и причин. Предлагаю корпус восемьдесят первой больницы перепрофилировать под нужды штаба ТОРС, раз уж так получилось. И приказ об этом отдать немедленно. Отправьте рабочих и техников для организации всего необходимого в корпусе.
Олейник молча кивнул, вспомнив ситуацию с холерой в Казани. Наталья, тогда еще лаборант кафедры микробиологии, предложила профессору пнуть в Казани кого надо, чтобы там смогли допустить не случайность, а злую волю. И нашли ведь эту злую волю, нашли пробирки с остатками культуры в водоохранной зоне! Это был один из многих случаев, в которых Олейник отмечал поразительную и малообъяснимую, для человека с научным складом ума, интуицию Натальи. Иногда казалось, что она что-то недоговаривает, что владеет какими-то дополнительными каналами получения информации, которые не может выдать по каким-то своим, глубоко личным, причинам. Но Олейник слишком хорошо знал Наталью, чтобы всерьез допустить намеренное сокрытие данных. Скорее она сама не всегда понимала, что является причиной того или иного яркого озарения. Олейник предполагал, что ее мозг просто обладает удивительной способностью собирать крайне разрозненную информацию, даже не интерпретируемые обрывки такой информации, а затем вписывать в общую картину и делать выводы.
Из воспоминаний Олейника вывел голос генерала Головина.