Для пересылки за границу секретных материалов он создал в Гельсингфорсе "почтовый ящик". А позднее, используя свои связи среди масонов, организовал "почтовый ящик" и в Киеве.
Все это имело для Ярового исключительно важное значение. Он уже знал, что основной узел задуманной им операции будет завязываться в Киеве, где безмятежно проводил свой отпуск, скорее всего бессрочный, бывший обер-церемониймейстер двора его величества, директор Эрмитажа граф Дмитрий Иванович Толстой и куда в самое ближайшее время должен был прибыть, судя по стокгольмскому письму, шпион и международный авантюрист Ковильян-Корзухин.
Глава VI
На следующий день после разговора с Кортун-Белозерским Яровой выехал в Москву.
Посещение ВЧК мало что дало. Здесь знали Ковильяна-Корзухина как сотрудника германского посольства и одного из участников тайных переговоров немцев с контрреволюционным подпольным "Правым центром". Но этим сведения о нем и ограничивались. Работы в ВЧК хватало и без Ковильяна-Корзухина.
Несколько больше Яровому повезло в Московском уголовном розыске, где он довольно быстро вышел на нужного ему человека - субинспектора Волкова, служившего до революции в сыскной полиции, щеголеватого, с аккуратно подстриженной щеточкой усов.
- Помню этого господина и даже очень хорошо-с,- сказал он, выслушав Ярового.- Мы его на основании логики установили. Как? А вот так. Революция, ведь она не только, скажем, на честных людей, но и на мазуриков воздействие оказала. Вор у нас нынче избалованный пошел, разборчивый: не все берет, что плохо лежит. Одно подходит - другое нет. Золотишко, к примеру, возьмет, камушки - возьмет, деньжатами не побрезгует, одеждой, обувью. А предметы изящных искусств - миль пардон! От картин и бронзы рыло воротит. Почему? А потому, что не дурак. Куда ему, скажите на милость, девать картины, скульптуру. бронзу и прочие атрибуты? Нет покупателей, повывелись. Одни на юг подались, другие - за границу, третьих ЧК на "луну" отправила. Так что мы таких краж в текущем восемнадцатом году вроде бы и не имеем. И вдруг, на тебе - одна кража картин, другая, третья... Анекдот! Вот и забрало меня любопытство: что за глупый домушник-интеллигент на мою голову объявился? Что за гастролер в Москву белокаменную прибыл? Покрутил своих ребят, повертел, кому хвост прищемил, кому руку - заговорили. И вовсе, говорят, не гастролер и не интеллигент, а ваш старый крестник, Борис Кузьмич,- Васька Дубонос. - "Васька?" - "Васька".- "Дубонос?" - "Дубонос".- "А не врешь ли, сукин сын?" - "Век свободы не видать!" Что тут будешь делать? Стали вылавливать Ваську. Выловили, спеленали. "Ты?" - спрашиваю. "Я",- говорит. "Свихнулся?" - спрашиваю. "Никак нет,- говорит,- сызмала ко всяким художествам слабость имею".- "Что ж ты,- говорю,- шесть лет по квартирам кадрили танцуешь и все мимо изящных искусств протанцовываешь, а на седьмой год вдруг в Рембрандты подался?" Жмется, несуразицу несет. Но куда денешься? Раскололся. В аккурат на две половинки. Оказалось, наводчик у Васьки завелся. Вот этот самый господин. Он, значит, Дубоносу квартиры для поживы указывал, а потом ворованное покупал. По дешевке, понятно, покупал, но Васька-то небалованный, непривычный к большим кушам, крохобор.
Ну, на наводчиков статья соответствующая у нас имеется. И на скупщиков краденого имеется...
Квартиру этот господин на Покровке снимал, у госпожи Усатовой. Ничего такая дамочка, в самом соку, в последней стадии зрелости - и на взгляд, и на ощупь. Ничем бог не обидел: и рожица смазливая, и бюст по первому разбору - рюмку с водкой поставишь, не опрокинется, и за словом в карман не полезет. Как потом я узнал, не только квартирной хозяйкой она для него была. Ну, это ихнее дело...
Заявились мы к нему с обыском. Не пускает. Я, говорит, датский подданный.
"А датским подданным,- спрашиваю,- наводкой и скупкой краденого дозволено заниматься?"
Я, говорит, Ленину и Троцкому жаловаться буду.
Это, отвечаю, пожалуйста. Хоть Предсовнаркому, хоть Наркомпроду. Кому хочешь, голубчик, жалуйся. На это у нас теперь полная свобода. А дверь, будь любезен, открывай, а то взломаем. Открыл. Понял, что деваться некуда: Ленин и Троцкий далеко, а мы - рядом.
Произвели у него обыск. Персидскую бронзу из собрания Халатова изъяли, шесть картин, этюды всякие, рисунки, скульптурки и вот это...
Субинспектор покопался в заваленном папками громоздком шкафу и положил перед Яровым плотной бумаги конверт.
- Если желаете, можете взять.
- А что здесь?
- Фотографические карточки его - и приличные, и не очень, вырезки из газет...
- Ну что ж, пригодится,- сказал Яровой, запихивая конверт в портфель.- Расписку вам написать?
- Пустое,- махнул рукой субинспектор.- Конверт-то у нас случайно завалялся, забыл выбросить.- Волков не дурак поговорить, явно стосковался по благодарному слушателю, а Яровой в этом смысле был безупречен, и субинспектор просто жаждал доставить ему удовольствие.
- Спасибо за конверт.
- Пустое! - повторил Волков.
- Чем же эта история закончилась?
- А чем она могла кончиться? К Ленину и Троцкому он, понятно, не пошел, а к моему начальству завернул, намекнул, что немцы этим инцидентом очень даже недовольны будут, и протест заявил.
- Ну и как?
- Что как? Протестов у нас по сто на день. Налетчики протестуют, пострадавшие протестуют, воры протестуют, проститутки протестуют. После 17-го года все только и знают, что протестуют. Да-с. А насчет подданства он не соврал: действительно, датское. Что же касается до немцев... В германском посольстве он служил, потому его и не взяли, не то что испугались, а поосторожничали. Вот такой водевильчик мы тогда станцевали с куплетами и дивертисментом... Травести, травести, где мне время провести!
Яровой спросил, где теперь находится дама с роскошным бюстом и вор-интеллигент Васька Дубонос.
- А где им быть? Оба в Москве. И оба при своем деле. Васька ворует, а мадам Усатова своего нового квартиранта окручивает. Намедни встретил ее на Трубной - бутончик, так глазками и стреляет. Ежели нужны, разыщем - и его, и ее. Разыскать?
- Да нет,- сказал Яровой.- Покуда не требуется. А в случае необходимости...
- Ну что ж, так и порешим. Ежели потребуется, милости просим. Как говорится, чем богаты, тем и рады.
Теперь оставалось лишь встретиться с украинскими товарищами.
По замыслу Ярового - а этот замысел приобретал все более четкие очертания- именно им предстояло выполнить самую главную часть задуманной операции "Перстень Люцифера".
Первый съезд коммунистов Украины, который состоялся в Москве в июле 1918 года, ликвидировал так называемую "Повстанческую девятку" и образовал Всеукраинский центральный военно-революционный комитет (ВЦВРК). Его председателем стал Андрей Сергеевич Бубнов. Уезжая из Петрограда, Яровой предусмотрительно запасся письмом Яковлевой к председателю ВЦВРК. Благодаря этому письму Бубнов, относившийся к Яковлевой с большим уважением и симпатией, тут же его принял, выслушал и без долгих разговоров связал с сотрудниками организованного при ВЦВРК для руководства украинским большевистским подпольем и партизанским движением Загранбюро ЦК КП(б)У.
Собеседник Ярового, плотный кряжистый человек с седым бобриком густых жестких волос и выцветшими голубыми глазами, когда Яровой ознакомил его с киевской частью предполагаемой операции, спросил:
- Небось театром увлекались в гимназии?
- И в гимназии, и в университете.- подтвердил Яровой.- А что, театральщиной отдает?
- Есть немного.
- Значит, плохо?
- А вот этого я не говорил. Хороший театр не такая уж плохая штука. А какой театр без театральщины? Нет такого театра. Театральщина нужна. В меру, но нужна. Так что я не в укор, а для уточнения. Сам театрал и в любительских спектаклях в молодости участие принимал. И героем-любовником был, и благородным отцом, но лучше всего у меня суфлерство получалось. Очень хорошим суфлером был.
- Ну и какова пьеса, которую я вам предлагаю?
- Не Шекспир и не Мольер.
- Об этом я подозревал.
- А так вроде бы ничего, даже если учитывать, что публика в Киеве достаточно избалованна, а немцы все-таки представители европейской культуры. Нет, к пьесе особых претензий нет. Вы, безусловно, человек не без способностей. Но ведь спектакль не только от пьесы зависит. И режиссер требуется хороший, и художник, и гример, и костюмер, и осветитель...
- А главное - актер,- вставил Яровой.
- Вот именно! - вскинул вверх указательный палец его собеседник.
- И как же у вас обстоят дела с актерами?
- Думаю, что вам повезло.
- Приятно слышать.
- Вы о звезде петербургского театра Василии Каратыгине слышали?
- Еще бы, им восхищались и Пушкин, и...
- Так вот, мы вам дадим актера, которому Каратыгин и в подметки не годится.
- Ну уж и в подметки...- сказал Яровой и тут же осекся, увидев смеющееся лицо своего собеседника.
- Вы, товарищ Яровой, не знаете Киева,- сказал тот.- Если Одесса город талантов, то Киев - родина гениев.
А на следующий день, седьмой день недели, выделенной ему для подготовки операции, Яровой уже докладывал председателю Петроградской ЧК о проделанной им работе.
Яковлева была довольна.
- Выходит, я не зря понадеялась на вашу фантазию,- сказала она, когда Яровой закончил.
Яковлева взяла конверт, полученный Яровым в подарок от субинспектора Московского уголовного розыска, вытряхнула на стол его содержимое, брезгливо отодвинув в сторону фотографии, стала просматривать газетные вырезки.
ИЗ ГАЗЕТЫ "СОЛДАТСКАЯ ПРАВДА" от 1 /XI-1917 г.
Граждане Петрограда!
Убедительно просим всех граждан приложить все усилия к розыску повсюду, где только возможно, вещей, похищенных в Зимнем дворце в ночь с 25 на 26 октября. Скупщики, антиквары и все, кто окажется в числе укрывателей, будут привлечены к судебной ответственности и наказаны со всей строгостью.
Комиссары по защите музеев и художественных коллекций Г. Ятманов, Б. Мандельбаум.
ИЗ ГАЗЕТЫ "НОВОЕ ВРЕМЯ" от 7/VI -1917 г.
20 000 000 долларов ассигновано крупным американским обществом для покупки античных вещей в России.
Не продавайте ничего раньше, чем показать ваши драгоценные камни, золото, серебро, миниатюры, табакерки, гобелены, мебель, фарфор, бронзу, гравюры и проч. представителю фирмы П. Горвицу.
Преображенская, 21, кв, 2, тел. 215-33, Прием от 11 ч. утра до 2 ч. дня.
Глава VII
Тот треклятый день, о котором Родзаевский будет помнить до самой своей кончины, начался как обычно.
Николай Викентьевич, снимавший роскошную холостяцкую квартиру в доме мадам Борисоглебской (отправив за границу семью, он тотчас же продал свой особняк вместе с мебелью), проснулся около одиннадцати часов. Голова славного представителя рода Родзаевских раскалывалась от боли, а во рту было сухо и мерзко. Увы, вчера на банкете в ресторане "Черевички" он перепил. Основательно перепил. Виноват в этом был, конечно, Жорж Спириденко. Но от этого не легче. Жоржу едва за тридцать. Он еще, как говорят французы, мужчина омфе - в соку. Николаю Викентьевичу с ним не равняться. Когда тебе, не при дамах будь сказано, за пятьдесят, особо увлекаться не стоит. Как говорит Спириденко? Первая колом, вторая - соколом, третья - мелкой пташечкой? Нельзя столько пить, нельзя... Но, с другой стороны, ведь не знаешь, сколько тебе еще пить суждено. И недаром кто-то из мудрецов сказал, что лучше десять раз перепить, чем один раз остаться неудовлетворенным. Кто именно из мудрецов высказал эту блестящую мысль, Николай Викентьевич не помнил. Мудрецов было слишком много, и они успели высказать свое мнение буквально обо всем.
В голове Родзаевского вертелись обрывки каких-то мыслей и слова пошлейшей песенки, которую он слышал то ли в варьете на Полицейской улице, то ли в погребке на Прорезной: "Пусть ваша ножка толста немножко, я обожаю ее лобзать..."
"Нет, перепивать все-таки не стоит",- подумал Родзаевский. И, решив для себя эту небольшую проблему, почувствовал некоторое облегчение.
Стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимания своего камердинера, Родзаевский встал, достал из шкафчика графин водки, которую теперь в Киеве с легкой руки гетмана именовали только горилкой, налил стопку, выпил и понял, что жизнь прекрасна. Даже в пятьдесят два года. Николай Викентьевич пригладил встрепанные после сна волосы, задумался. И в тот момент, когда он уже почти принял решение налить вторую, в спальню вкатил столик с завтраком камердинер Савелий.
Родзаевский поспешно поставил графин на место: он не любил обнаруживать перед прислугой своих слабостей.
- С добреньким утречком, Николай Викентьевич!-почти пропел Савелий, любовно оглядывая тощую фигуру хозяина, который в своих небесно-голубых кальсонах выглядел если не элегантно, то достаточно респектабельно.
- Савелий? - сделал удивленное лицо Родзаевский.
- Так точно, Николай Викентьевич. Самолично.
- Выходит, не сбежал?
- А куды мне, извольте вас спросить, бегать?
- Как куда? К Махно.
- Нужен я ему очень. Батьку помоложе да помоторней хлопцы требуются. Старый я.
- А так бы сбежал?
- А чего нет? Убег бы. Чем глядеть, как вы спросонью употребляете, так уж куда как лучше у батька службу служить.
Этот разговор уже с месяц как превратился в постоянную утреннюю шутку. Но именно в тот день Николай Викентьевич почему-то впервые вспомнил, что некий мудрец сказал: в каждой шутке есть доля истины. И вполне возможно, что, не будь Савелий в годах, он бы и впрямь оказался на махновской тачанке или в большевистских войсках. А собственно говоря, почему бы и нет? Логика борьбы, как говорят большевики. Имение Николая Викентьевича на Полтавщине разграбили вот такие же благообразные и любящие его мужички: "Дай тоби боже здоровьица, Николай Викентьевич!", "Премного благодарны, Николай Викентьевич!"
Эх, народ! Ни души, ни совести - одна задница. Без порки никаких ростков нравственности. Все через розгу. Высекли - прочувствовал, осознал, понял... Быдло! Никак с немцами не сравнишь.
Немцы без всего обойдутся, им только одно нужно - порядок. А эти все норовят красного петуха пустить.
После завтрака Родзаевский выкурил папиросу, просмотрел "Киевлянина".
Начавшись, как обычно, день точно так же и продолжался. Казалось, он не сулил Родзаевскому ничего из ряда вон выходящего. День как день.
Взяв лихача (свои экипажи и лошадей он продал тогда же, когда и дом), Родзаевский поехал в Братство ревнителей православия, где должен был встретиться с маклером по недвижимому имуществу, хитрым молдаванином, с которым его третьего дня свел проныра Пацюк. Продавать недвижимость становилось все трудней и трудней. Особенно дело ухудшилось после Звенигородско-Таращанского восстания, которое летом охватило чуть ли не всю Киевскую губернию. Правда, немцы навели порядок. Но надолго ли? А теперь еще неудачи немцев на Западном фронте. Бьют тевтонов бывшие русские союзники, ох бьют! Что же дальше-то будет? Страшно даже подумать, что кайзер может с Украины войска вывести. Все в тартарары полетит!
Продавать надо. Без промедления. А попробуй продать.
Маклер был в разговоре льстив и любезен, но уклончив. Не ухватишь голыми руками, увертлив как бес. Единственно о чем он говорил достаточно определенно, это о необходимости повысить процент комиссионных. Черноусый грабитель хотел двадцать процентов с суммы сделки. И он, конечно, вырвал у Николая Викентьевича согласие на эти двадцать процентов. В нынешней ситуации не поспоришь.
Затем Родзаевский, заглянув по пути в цветочный магазин мадам Гинзбург, где ему завернули в бумагу очаровательный букет астр, поехал в театр на репетицию. Николай Викентьевич никогда не был любителем балета, но зато всегда испытывал слабость к юным балеринам, которые, как он утверждал, вызывали у него отцовские чувства. Теперь, после отъезда семьи, "отцовские чувства" у Родзаевского вызывала очаровательная Любочка Бронская из кордебалета. Фея, право, фея! Легкость, изящество, красота... И еще. У Любочки, по глубокому убеждению Жоржа Спириденко, был самый обаятельный в Киеве зад и самые красноречивые во всей Малороссии ноги. А перед такими достоинствами Бронской не устоит не только Киев, но и Париж. Что ж, Спириденко прав: обаяние покоряет города и страны. Вполне возможно, что Любочку в ближайшем будущем ждет Париж.
Из театра он отправился на Большую Владимирскую в Дворянский земельный банк. Потом заехал в Управление юго-западных железных дорог, где имел продолжительную и конфиденциальную беседу с двумя путейцами.
Вечер Николай Викентьевич тоже провел, как обычно,- в Киевском яхт-клубе, располагавшемся на Трухановом острове. Именно здесь Родзаевский предпочитал коротать свои вечера с нужными, а иногда и просто приятными ему людьми.
Клуб был гордостью киевлян. Правда, ему было далеко до Императорского яхт-клуба в Петрограде, который поражал своей чопорностью и роскошью, изысканной аристократичностью. Среди членов киевского клуба не имелось ни одного представителя царской фамилии. Но зато здесь не было и нуворишей, которых перед революцией пачками принимали в члены Петроградского яхт-клуба. Киевский же клуб был и оставался сугубо аристократическим, и его белый с синим крестом флаг, украшенный гербом города, по словам командора клуба князя Кочубея, никогда не компрометировался беспринципностью и сиволапостью.
Бильярдная киевского клуба ничуть не уступала петроградскому: великолепные шары слоновой кости, привезенные из Лондона столы, кии, вышколенные маркеры. Что же касается ресторана, то тут киевляне, по единодушному мнению киевского клуба, значительно превзошли петроградцев буквально во всем. Такого шеф-повара, как Додоныч, в Петрограде никогда не было. Маг! Волшебник! Взять хотя бы страсбургский паштет, который, как известно, приготовляется из гусиных печенок, трюфелей, шампиньонов, куриных грудок и телячьих мозгов. Ведь Додоныч, помимо прочих ингредиентов, душу в него вкладывает. Далеко петербургскому паштету до киевского! И вкус не тот, и аромат, и нежность. Без страсти делают, без полета.
А с винами в ресторане Петроградского яхт-клуба вообще поступали по-варварски.
"Каждый порядочный человек знает,- говорил как-то Кочубей,- что рейнские и иные белые вина должны подаваться к столу на десять градусов ниже комнатной температуры. Это же общеизвестно. Для красных бургондских - идеальная температура двенадцать-тринадцать градусов, для бордоских - шестнадцать-семнадцать, для шампанского - температура тающего льда. Известно? Известно. Всем, кроме петроградского Императорского яхт-клуба. Мне там ни разу не подавали вина соответствующей температуры".
Родзаевский обычно предпочитал водки и настойки. Но он мог засвидетельствовать справедливость этих слов. К винам в Петроградском яхт-клубе относились достаточно небрежно. Даже шато-лафит лучшего для вин года- 1865-го, который они как-то пили вместе с месье Филиппом, и тот отдавал жестью и был на просвет мутноват. Да, в Киеве, конечно, подобных вещей себе бы никогда не позволили.
К сожалению, мировая война и революция нанесли невосполнимый ущерб и винному погребу яхт-клуба, и его кухне.
Но тем не менее шеф-повар ресторана все-таки старался не ударить лицом в грязь.