- Да. - Она по-прежнему стояла к нему спиной, смотрела в окно на сад. - Леди Камминг-Гульд также встревожена этим, и мистер Сомерсет Карлайл, член парламента. Думаю, мы уже чего-то достигли. - Наконец-то она повернулась и улыбнулась ему. - Я так рада, что вы одобряете наши действия. Теперь, раз уж вы это сказали, признаюсь, я бы огорчилась, если бы осудили.
Генерал почувствовал, как кровь вновь приливает к лицу; он ощущал и радость, и боль. Встал, потом взял со стола солдатские письма. Ему так не хотелось, чтобы она уходила, но он не мог допустить, чтобы она осталась. Не имел права выдать себя. В нем бушевали такие сильные чувства, что он уже не мог за себя ручаться. Оставалось только извиниться и уйти.
- Пожалуйста, возьмите их и прочитайте снова, когда возникнет желание.
Шарлотта прекрасно поняла, что означают его слова, и с благодарностью взяла письма.
- Я буду относиться к ним с величайшей осторожностью, - заверила она его. - Чувствую, он стал другом нам обоим. Спасибо вам за этот чудесный день. До свидания, генерал Балантайн.
Он глубоко вдохнул.
- До свидания, Шарлотта.
Потянулся к шнуру звонка. Когда вошел лакей, наблюдал, как она уходит, с прямой спиной, высоко подняв голову. Застыл на месте, пытаясь сохранить ее образ, но золотой кокон ее теплоты растаял, и он вновь остался один.
В эту ночь Балантайн спал плохо. Он предпочел уйти к моменту возвращения Огасты, а вернувшись, опоздал к обеду.
- Не могу представить себе, что побудило тебя отправиться в такой час на прогулку. - Она неодобрительно качнула головой. - На улице уже совсем темно, и вечер этот самый холодный в году.
- Все чудесно, - ответил он. - И, я думаю, скоро появится луна.
Какая там луна! Он ушел, чтобы оттянуть встречу с женой, оставаться в своей грезе и не возвращаться в реальную жизнь. Объяснить этого он, конечно, не мог: слишком жестоко по отношению к Огасте. Вместо этого генерал коснулся еще одной неприятной темы.
- Огаста, я думаю, тебе надо поговорить с Кристиной, дать ей дельный совет.
Жена изогнула брови и застыла, не донеся лужку супа до рта.
- Правда? И на какой предмет?
- Насчет ее поведения по отношению к Алану.
- Ты считаешь, она не выполняет свой долг?
- Не все так просто. - Генерал покачал головой. - Но долг не порождает любовь. Она же, наоборот, очень жестока, говорит гадости… Я не вижу в ней мягкости. В этом смысле она совершенно не похожа на Джемайму.
- Естественно. - Огаста поднесла ложку ко рту и элегантно съела ее содержимое. - Джемайму воспитали как гувернантку. Конечно же, от нее ожидаешь гораздо больше послушания и благодарности. Кристина же - леди.
Она бы могла и не напоминать, что ее отец был графом, а Брэндон не обладал никаким титулом, только военным званием.
- Я думаю о ее счастье, - не отступался он. - Можно быть принцессой, но при этом не вызывать любви. Ей нужно прилагать побольше усилий, если она хочет и дальше очаровывать Алана и не воспринимать его любовь как само собой разумеющееся. Алан не из тех, кого можно ослепить внешней мишурой или привлечь тем, что другие мужчины находят кого-то привлекательной.
Огаста внезапно побледнела, рука застыла. Пальцы сжали ложку.
- Тебе нехорошо? - в замешательстве спросил Брэндон. - Огаста!
Она моргнула.
- Нет… нет, я в полном порядке. Чуть не подавилась супом, ничего больше. Какие у тебя претензии к Кристине? Она всегда любила пофлиртовать. Для красивой женщины это обычное дело. Алан не может ожидать, что Кристина - исключение из правила.
- Ты говоришь о поведении в свете! - Почему она не могла понять? - Я говорю о любви, нежности, общем во взглядах.
Ее глаза широко раскрылись, в них сверкнула искра черного юмора, ставя его в тупик.
- Да ты романтик, Брэндон. Я не ожидала от тебя такого… такого очень юношеского!
- Ты хочешь сказать, наивного? Наоборот, это вы с Кристиной наивны: воображаете, что отношения могут выжить без настоящих чувств, а иногда и жертвы нелогичному во имя доброты. В деловой сделке людей можно в чем-то убедить, любить же - никогда.
Огаста застыла на несколько минут, обдумывая его слова и свой ответ.
- Я думаю, мы не должны вмешиваться в то, что нас более не касается. Кристина теперь замужняя женщина. Ее личная жизнь - забота Алана, и ты нарушишь его права, если попытаешься дать ей совет, особенно по столь личным вопросам.
Генерал удивился, ибо никак не ожидал от супруги такого ответа.
- Ты хочешь сказать, что будешь стоять рядом и наблюдать, как она рушит свою семью? Потому что считаешь совет недопустимым вмешательством? Она не перестала быть нам дочерью, став женой Алана, и наша любовь к ней осталась прежней.
- Разумеется, осталась, - резко ответила Огаста. - Но, если ты вспомнишь закон, как и заповеди повседневной жизни, то поймешь, что ответственность за нее теперь целиком лежит на Алане. Для женщины женитьба - гораздо большее изменение в образе жизни, чем ты себе это представляешь. Происходящее между ними наедине касается только их, и любое наше вмешательство - ошибка. - Она сухо улыбнулась. - Как бы ты повел себя, Брэндон, если бы мой отец предложил тебе совет относительно твоего поведения по отношению ко мне?
- Я говорю о совете Кристине - не Алану!
- И ты принял бы совет от своего отца?
Об этом генерал как-то не думал. Ему никогда не приходило в голову, что кто-то другой может озаботиться вопросами его личной жизни. Конечно, это ужасно… оскорбительно! Но тут совершенно иная ситуация. Кристина - его дочь, и он просит Огасту, ее мать, дать ей совет по части поведения и предотвратить беду, которая может с ней случиться…
Он открыл рот, чтобы выложить все это, но увидел по выражению лица жены, что никакие новые доводы не убедят ее в обратном. Усмехнулся и покачал головой.
- Я бы не возражал, чтобы твоя мать посоветовала тебе любить, а не только выполнять свой долг, если б сочла это необходимым. Просто не знаю, сочла бы или нет.
- Не сочла бы, - излишне резко ответила Огаста. - И я не буду предлагать советы Кристине, если только она сама не попросит меня об этом. Иначе создается впечатление, будто я знаю, что там у них происходит, и требую от нее объяснения по чему-то сугубо личному. Я не хочу ставить ее в такое положение и не хочу, чтобы она сочла меня назойливо любопытной.
Больше генерал ничего сказать не мог. Они спорили о разных эмоциях. Он позволил молчанию закрыть тему и более не собирался ее поднимать. Не мог поговорить с Кристиной сам, не знал, как начать, как избежать ее смеха над ним или обиды на него. Но он мог поговорить с Аланом Россом.
Чувствуя, что не может позволить себе ждать, пока представится такая возможность, на следующий день Балантайн отправился к Алану Россу, выбрав время, когда Кристина скорее всего отсутствовала. Но, даже если все сложилось бы неудачно и Кристина оказалась дома, он без труда нашел бы способ поговорить с Россом наедине.
Генерал не стремился к этому разговору, ибо не собирался ходить вокруг да около. Его чувства до предела обострились, очищенные от шелухи слов и светских ритуалов, и его совершенно не смущала вероятность откровенного обмена мнениями.
Кристина действительно отбыла. Алан обрадовался его приходу и пригласил в кабинет, где писал письма. Генерал сразу почувствовал, что в этой комнате, со вкусом обставленной, истинно мужской, хозяин дома проводит много времени и хранит здесь многие личные вещи, которыми дорожит и часто пользуется.
Несколько минут они говорили о пустяках. Обычно такая беседа служила прелюдией к разговору на любую из десятка тем, представляющих взаимный интерес, но сегодня Балантайн прекрасно понимал, что причина его визита слишком далека от желания провести час-другой за приятной беседой. И как только лакей отбыл, оставив поднос с хересом и стаканами, он повернулся к Россу.
- Ты хорошо знал Берти Эстли?
Алан Росс вроде бы побледнел, но ровным голосом ответил:
- Не очень.
Балантайн молчал, не зная, как продолжить. За этой спокойной репликой стояла боль, воспоминание о хохочущей, флиртующей, развлекающейся Кристине? Почему-то он представлял себе, что оба брата Эстли, остроумные и обаятельные, пользовались успехом у женщин, чем не мог похвастать Алан Росс. Серьезный, умный человек, не какой-то вертопрах…
- Я никогда с ним не встречался, - продолжил Балантайн. - Ты думаешь, он действительно приходил туда, где его нашли?
Росс чуть улыбнулся, и его синие глаза встретились с взглядом Балантайна.
- Меня бы это удивило. Если судить по нашим с ним встречам, наклонности у него совершенно нормальные.
- Ты хочешь сказать, он много флиртовал?
Улыбка Росса стала шире.
- Не больше, чем любой другой молодой человек, чувствующий, как удавка семейной жизни затягивается на шее, и жаждущий напоследок вдохнуть свободы. У матери мисс Вулмер хватка железная.
Балантайн вспомнил свои последние недели свободы, перед тем как он попросил у отца Огасты ее руки. Он, разумеется, знал, к чему все идет, но получал огромное удовольствие, играя с идеей, что он вовсе и не обязан это делать, смаковал другие варианты, которые он так и не реализовал, хотя, наверное, мог.
Он вновь поймал взгляд Росса. Они отлично понимали друг друга.
- Я полагаю, Кристина очень опечалена его гибелью, - скорее, генерал констатировал факт, а не задавал вопрос. Он исходил из напряженности, которую видел в дочери. Она терпеть не могла траура и переживала по-своему.
- Не так, чтобы очень, хотя он ей нравился, - ответил Росс. Отвернулся, лицо его закаменело. - Ей многие нравятся, - добавил он.
Балантайн почувствовал, как выступает пот. Нравятся? Эвфемизм, заменяющий более грубое слово, более развратное? Или это всплеск чувств к Шарлотте, физическое желание, от воспоминания о котором полыхнуло лицо, вызвали отвратительные мысли о Кристине? Ее раздирала страсть, но без любви?
Балантайн посмотрел на Росса, потом повернулся к камину. Как он и отмечал ранее, лицо у зятя замкнутое, он бы сказал, волевое; если бы не столь беззащитный рот… Вторгаться в его эмоции непростительно.
В этот момент генерал верил, что понимает ту мысль, которую никогда не озвучил бы Росс: Кристина блудница. Как он это выяснил, Балантайн, конечно, знать не мог. Возможно, Росс ожидал от нее слишком многого: зрелости, деликатности, на которую та оказалась неспособной. Возможно, сравнивал Кристину с Еленой Доран. Ошибка - нельзя сравнивать одну женщину с другой. И, однако, дорогой Боже, как это легко сделать, когда ты любил! Разве он сам не хранил это яркое и болезненное воспоминание о глазах Шарлотты, когда она смотрела на него; разве не сравнивал он эти глаза с другими, мучая себя?
Он должен думать о Кристине. Кристина, выйдя замуж, находилась в смятении, не зная, чем не угодила Россу. Мужчина должен учить женщину осторожно, ему нельзя торопиться, она должна освоиться в совершенно новой жизни… физически… мысль остановилась. Для Кристины все было внове? Генерал вернулся ко времени убийств на Калландер-сквер, к тому, что Огаста отказывалась обсуждать. Она тогда многое взяла на себя, со всем справилась… и ничего ему не говорила.
Кристина искала других мужчин, чтобы убедиться, что она желанна, поскольку муж, которого она любила, отверг ее, отгородился от нее? Или она тщеславная и аморальная женщина, для которой одного мужчины мало?
Но, каким бы ни было желание, разумеется, верность…
А какую верность он, генерал Балантайн, хранил Огасте? Только осознание, что он навредит Шарлотте, удержало его вчера, не позволило прикоснуться к ней, обнять ее и… И что? Да всё! Он руководствовался исключительно эгоистичными чувствами, остановил его только страх: он боялся увидеть в глазах Шарлотты отказ, ужас, который охватил бы ее, когда она поняла бы его чувства. Об Огасте он не думал вовсе.
И это еще не все. Шарлотта, конечно же, получила бы сильнейшую душевную травму, узнав, какую бурю она подняла в его душе. Он бы ее потерял. Она бы никогда больше не пришла на Калландер-сквер, не осталась бы наедине даже ради дружеской беседы. Она посчитала бы его нелепым? Или, хуже того, жалким? Балантайн отшвырнул эту мысль. В любви нет ничего абсурдного.
Но как же Кристина? Она унаследовала от него предательскую страсть? Он никогда не говорил с ней о верности или скромности, оставляя это дело Огасте. Материнский долг - проинструктировать дочь о том, как надобно вести себя после замужества. С его стороны такое граничило с неприличием, вызвав бы только раздражение.
Генерал мог поговорить о добродетельности… просто о моральных нормах. Однако не сделал этого. Может, он в большом долгу перед Кристиной? И только небу известно, в каком перед Аланом Россом!.. Балантайн поднял глаза и наткнулся на взгляд Росса, ожидающего, пока он оторвется от своих мыслей. Мог Алан представить себе, о чем он думал?
- Она знала Аделу Поумрой, - эти слова Росс произнес с легкой усмешкой, которая поставила его в тупик.
Эти имя и фамилия ничего Балантайну не говорили.
- Аделу Поумрой? - повторил он.
- Жену последнего мужчины, которого убили в Акре… учителя, - объяснил Росс.
- Ох… - Генерал на мгновение задумался. - Как Кристина могла познакомиться с женой учителя?
- Она красивая женщина, - ответил Росс с болью в голосе. - И скучающая. Я думаю, она пыталась развлечься… - он неопределенно махнул рукой, - в более широкой компании.
И что это означало? Тысячи женщин время от времени скучали. Но нельзя расширять социальный круг только потому, что ты очень красивая и тебе хочется… Тогда Адела Поумрой - еще одна блудница? Если это так, почему убили Эрнеста Поумроя? Вроде бы убить должны были Аделу. И Берти Эстли… он был любовником Аделы? И как связан с ними тот врач?
Они стали жертвами одного психа? Или, возможно, одно из преступлений подогнали под остальные - прекрасная возможность для того, чтобы унаследовать титул и состояние… или избавиться от зануды-мужа, или… (тут генерала прошиб пот) …отомстить тому, кто оброгатил хозяина одной постели, одного дома?
- А как выглядит жена врача? - спросил Балантайн внезапно осипшим голосом.
Росс отвернулся.
- Понятия не имею. А что?
Лицо генерала не выражало никаких эмоций.
- Просто спросил. Вдруг пришло в голову. - Он отогнал свою мысль, недостойную такого человека.
Росс предложил гостю хереса, но тот отказался. Вино бы его не согрело. Он обратил внимание, что и Росс пить не стал. Как давно он раскрыл для себя сущность Кристины? Алан не мог этого знать, когда женился на ней. Осознание приходило медленно, накапливая боль? Или все открылась внезапно, как ножевая рана?
Генерал взглянул на лицо Росса. Конечно же, зять не мог затрагивать данную тему. Это сугубо личное горе, и о чем бы ни догадывался Балантайн, он должен молчать. Не мог позволить Россу узнать - даже на мгновение, - какие пришли к нему мысли.
Ему хотелось убежать, перенестись в какую-то воображаемую землю, где он мог быть с Шарлоттой, говорить с ней, видеть ее лицо, прикасаться к ней, разделять многое и многое, даже всё…
Несомненно, и Алан хотел бы очутиться в таком месте, с кем-нибудь чистым и милосердным. Но он понимал, в чем его долг, и пока ему доставало мужества исполнять его.
Балантайн застыл, как изваяние, лихорадочно подыскивая нужные слова, чтобы показать Россу, что тот не один. Он не жалел Алана, нет, - безмерно им восхищался, может, даже любил, насколько один мужчина может любить другого. Но слова не находились; ни одно из них не могло выразить всей глубины его боли.
Двое мужчин долго молчали. Графин с хересом так и остался нетронутым, в камине трещали поленья. Наконец Балантайн поднялся. Кристина могла вернуться с минуты на минуту, а встречаться с ней ему не хотелось.
Попрощались они, как и всегда: генерал произнес привычные банальности и получил на них соответствующие ответы. Но однажды, при рукопожатии, он почувствовал, что невысказанное тем не менее, похоже, понято - во всяком случае, все хорошее. И Балантайн не сомневался, что он найдет повод показать свое отношение к происходящему, дать знать, что ему не все равно, что он страдает от того же одиночества и те же узы долга уничтожат его, если он их порвет.
- Доброго вам дня, сэр. - Росс чуть улыбнулся. - Спасибо, что зашли.
- И тебе доброго дня, Алан. Рад был повидаться с тобой.
Ни один не упомянул женщин. Ни одному не захотелось передать им ни привет, ни наилучшие пожелания.
Балантайн повернулся и вышел в холодный зимний день. Каретой он не воспользовался - предпочел одиночество и физическую нагрузку. Да и пешком путь до дома занимал больше времени.
Глава 10
Шарлотта не сказала Питту, что вновь побывала у генерала Балантайна. Если на то пошло, она вообще не рассказывала ему о своих последних похождениях, хотя знала, что он в курсе. После того как его привезли из больницы в залитой кровью одежде, она осознала, что Томас так отчаянно хотел поймать убийцу из Девилз-акр, что подвергал себя ненужному риску. Шарлотта по-прежнему холодела при мысли, что этот риск мог стоить ему жизни. Об этом она обычно отказывалась думать: что его могут ранить, даже убить - эти мысли очень уж пугали. Но теперь она никак не могла от них отделаться.
Шарлотта знала: он категорически против того, чтобы она влезала в это расследование, даже с дальнего боку наведываясь к Балантайну. И, по правде говоря, она чувствовала себя виноватой, потому что ей нравилось надевать платья Эмили и кружиться в танце по сверкающему полу. Это же так здорово - покрасоваться… на короткое время!
И ей очень нравился генерал Балантайн. В этом Шарлотта видела свой самый худший и безответственный грех. Она и подумать не могла, что он может испытывать к ней какие-то чувства, помимо ответной дружбы. Само собой, ей хотелось, чтобы он восхищался ею, воспринимал прекрасной и волнующей. Но она просто не верила, что такое возможно.
Однако к тому времени Шарлотта уже видела, как расслаблялось его лицо, освобождаясь от привычной маски, становилось таким ранимым. Она знала, что это более не социальная игра, из которой можно выйти в любой удобный момент.
Разумеется, она ничего не могла сказать Питту: такое просто исключалось. Когда в тот вечер муж пришел домой, уставший и замерзший, а бок болел так сильно, что он едва мог шевелиться, она принесла ему ужин в гостиную, поставила перед ним поднос и молча смотрела, как он ест.
Наконец любопытство и озабоченность перевесили здравый смысл, и, как обычно, язык получил волю.
- Ты узнал, что связывает жертвы? - спросила Шарлотта, как бы между прочим.
Томас скептически глянул на нее и отодвинул поднос.
- Спасибо, все очень вкусно.
Она ждала.
- Нет! - воскликнул он. - Каждый приходил в Акр по своим делам, и пока я не нашел никого, кто мог знать их всех.
- У всех там были дела? - спросила она, пытаясь не выдавать своего интереса. Такого он ей раньше не говорил. - Макс держал там бордель. Но что там делали остальные?
- Пинчин - аборты…
- Женщинам Макса?
- Пока я этого не знаю, но возможно.
- Тогда, может, одна из светских женщин… - Шарлотта замолчала. Помимо того, что идея не из лучших, она себя выдала и прервала его в тот момент, когда он делился с ней важными сведениями. - Извини.