Сборник рассказов.
Ребята!
Герои этих рассказов - такие же, как и вы, мальчишки и девчонки. В их жизни, наверное, так же, как и у вас, бывают трудные минуты. Минуты, которые ставят серьёзный вопрос: кто ты? Мужественный человек или трус, честный или лгун, настоящий друг или просто так, случайный попутчик…
Содержание:
-
Виктор Владимирович Голявкин - Совесть 1
-
Павел Александрович Васильев - Воробушек - мой друг 2
-
Яков Ноевич Длуголенский - Два одинаковых велосипеда 4
-
Сергей Евгеньевич Вольф - Вот вам стакан воды 5
-
Аделаида Александровна Котовщикова - Воздушные замки 6
-
Николай Андреевич Внуков - Отчаянный рейс 8
-
Радий Петрович Погодин - Сима из четвёртого номера 10
-
Борис Маркович Раевский - Государственный Тимка 11
Виктор Владимирович Голявкин, Павел Александрович Васильев, Яков Ноевич Длуголенский, Сергей Евгеньевич Вольф, Аделаида Александровна Котовщикова, Николай Андреевич Внуков, Радий Петрович Погодин, Борис Маркович Раевский
Совесть
Виктор Владимирович Голявкин
Совесть
Когда-то была у Алёши двойка. По пению. А так больше не было двоек. Тройки были. Почти что все тройки были. Одна четвёрка была когда-то очень давно. А пятёрок и вовсе не было. Ни одной пятёрки в жизни не было у человека. Ну, не было - так не было, ну что поделаешь! Бывает. Жил Алёша без пятёрок. Рос. Из класса в класс переходил. Получал свои положенные тройки. Показывал всем четвёрку и говорил:
- Вот, давно было.
И вдруг - пятёрка! И главное, за что? За пение. Он получил эту пятёрку совершенно случайно. Что-то такое удачно спел - и ему поставили пятёрку. И даже ещё устно похвалили. Сказали: "Молодец, Алёша!" Короче говоря, это было очень приятным событием, которое омрачалось одним обстоятельством: он не мог никому показывать эту пятёрку. Поскольку её вписали в журнал, а журнал, понятно, на руки ученикам, как правило, не выдаётся. А дневник свой он дома забыл. Раз так, - значит, Алёша не имеет возможности показывать всем свою пятёрку. И поэтому вся радость омрачалась. А ему, понятно, хотелось всем показывать, тем более, что явление это в его жизни, как вы поняли, редкое. Если пятёрка была бы в тетрадке, к примеру, за решённую дома задачу или же за диктант, тогда проще простого. То есть ходи с этой тетрадкой и всем показывай. Пока листы не начнут выскакивать.
На уроке арифметики у него созрел план: украсть журнал! Он украдёт журнал, а утром его принесёт обратно. За это время он может с этим журналом обойти всех знакомых и незнакомых. Короче говоря, он улучил момент и украл журнал на переменке. Он сунул журнал себе в сумку и сидит как ни в чём не бывало. Только сердце у него отчаянно стучит, что совершенно естественно, поскольку он совершил кражу. Когда учитель вернулся, он так удивился, что журнала нет на месте, что даже, ничего не сказал, а стал вдруг какой-то задумчивый. Похоже было, что он сомневался - был журнал на столе или не был, с журналом он приходил или без. Он так и не спросил про журнал: мысль о том, что кто-то из учеников украл его, не пришла ему даже в голову. В его педагогической практике такого случая не было. И он, не дожидаясь звонка, тихо вышел, и видно было, что он здорово расстроен своей забывчивостью.
А Алёша схватил сумку и помчался домой. В трамвае он вынул журнал из сумки, нашёл там свою пятёрку и долго глядел на неё. А когда он уже шёл по улице, он вспомнил вдруг, что забыл журнал в трамвае. Когда он это вспомнил, то он прямо чуть не свалился от страха. Он даже сказал "ой" или что-то в этом роде. Первая мысль, какая пришла ему в голову, - это бежать за трамваем. Но он быстро понял (он был всё-таки сообразительный!), что бежать за трамваем нет смысла, раз он уже уехал. Потом много других мыслей пришло ему в голову. Но это были всё такие незначительные мысли, что о них и говорить не стоит.
У него даже такая мысль появилась: сесть на поезд и уехать на Север. И поступить там где-нибудь на работу. Почему именно на Север, он не знал, но собирался он именно туда. То есть он даже и не собирался. Он на миг об этом подумал, а потом вспомнил о маме, бабушке, о своём отце и бросил эту затею. Потом он подумал, не пойти ли ему в бюро потерянных вещей; вполне возможно, что журнал там, но вдруг возникнет подозрение. Его наверняка задержат и привлекут к ответственности. А он не хотел привлекаться к ответственности, несмотря на то, что этого заслуживал.
Он пришёл домой и даже похудел за один вечер. А всю ночь не мог уснуть, и к утру, наверное, ещё больше похудел.
Во-первых, его мучила совесть. Весь класс остался без журнала. Пропали отметки всех друзей. Понятно его волнение. А во-вторых - пятёрка. Одна за всю жизнь - и та пропала. Нет, я понимаю его. Правда, мне не совсем понятен его отчаянный поступок, но переживания его мне совершенно понятны.
Итак, он пришёл утром в школу. Волнуется. Нервничает. В горле комок. В глаза не смотрит.
Приходит учитель. Говорит:
- Ребята! Пропал журнал. Какая-то оказия. И куда он мог деться?
Алёша молчит.
Учитель говорит:
- Я вроде бы помню, что я приходил в класс с журналом. Даже видел его на столе. Но в то же время я в этом сомневаюсь. Не мог же я его потерять по дороге, хотя я очень хорошо помню, как его взял в учительской и нёс по коридору…
Некоторые ребята говорят:
- Нет, мы помним, что журнал лежал на столе. Мы видели.
Учитель говорит:
- В таком случае, куда он делся?
Тут Алёша не выдержал. Он не мог больше сидеть и молчать. Он встал и говорит:
- Журнал, наверное, в камере потерянных вещей…
Учитель удивился и говорит:
- Где-где?
А в классе засмеялись.
Тогда Алёша, очень волнуясь, говорит:
- Нет, я вам правду говорю, он, наверное, в камере потерянных вещей… он не мог пропасть…
- В какой камере? - говорит учитель.
- Потерянных вещей, - говорит Алёша.
- Ничего не понимаю, - говорит учитель.
Тут Алёша почему-то испугался, что ему здорово влетит за это дело, если он сознается, и он говорит:
- Я просто хотел посоветовать…
Учитель посмотрел на него и печально так говорит:
- Не надо глупости говорить, слышишь?
В это время открывается дверь и в класс входит какая-то женщина и в руке держит что-то завёрнутое в газету.
- Я кондуктор, - говорит она, - прошу прощения. У меня сегодня свободный день - и вот я нашла вашу школу и класс, и в таком случае возьмите ваш журнал.
В классе сразу поднялся шум, а учитель говорит:
- Как так? Вот это номер! Каким образом наш классный журнал оказался у кондуктора? Нет, этого не может быть! Может быть, это не наш журнал?
Кондукторша лукаво улыбается и говорит:
- Нет, это ваш журнал.
Тогда учитель хватает у кондуктора журнал и быстро листает.
- Да! Да! Да! - кричит он. - Это наш журнал! Я же помню, что нёс его по коридору…
Кондукторша говорит:
- А потом забыли в трамвае?
Учитель смотрит на неё широко раскрытыми глазами. А она, широко улыбаясь, говорит:
- Ну конечно! Вы забыли его в трамвае.
Тогда учитель хватается за голову и говорит:
- Господи! Что со мной происходит. Как я мог забыть журнал в трамвае? Это ведь просто немыслимо! Хотя я помню, что нёс его по коридору… Может, мне уходить из школы? Я чувствую, мне всё труднее становится преподавать…
Кондукторша прощается с классом, и весь класс ей кричит "спасибо", и она с улыбкой уходит.
На прощанье она говорит учителю:
- В другой раз будьте внимательней.
Учитель сидит за столом, обхватив свою голову руками, в очень мрачном настроении. Потом он, подперев руками щёки, сидит и смотрит в одну точку.
Тогда встаёт Алёша и срывающимся голосом говорит:
- Я украл журнал.
Но учитель молчит.
Тогда Алёша опять говорит:
- Это я украл журнал. Поймите…
Учитель вяло говорит:
- Да… да… я понимаю тебя… этот твой благородный поступок… но это делать ни к чему… ты мне хочешь помочь… я знаю… взять вину на себя… но зачем это делать, мой милый…
Алёша чуть не плача говорит:
- Нет, я вам правду говорю…
Учитель говорит:
- Вы смотрите, он ещё настаивает… какой упорный мальчишка… нет, это удивительно благородный мальчишка… Я это ценю, милый, но… раз… такие вещи со мной случаются… нужно подумать об уходе… оставить на время преподавание…
Алёша говорит сквозь слёзы:
- Я вам… правду… говорю…
Учитель резко встаёт со своего места, хлопает по столу кулаком и кричит хрипло:
- Не надо!
После этого он вытирает слёзы платком и быстро уходит.
А как быть Алёше?
Он остаётся весь в слезах. Пробует объяснить классу, но ему никто не верит.
Он чувствует себя в сто раз хуже, чем если бы был жестоко наказан. Он не может ни есть, ни спать.
Он едет к учителю на дом. И всё ему объясняет. И он убеждает учителя. Учитель гладит его по голове и говорит:
- Это значит, что ты ещё не совсем потерянный человек и в тебе есть совесть.
И учитель провожает Алёшу до угла и читает ему нотацию.
Павел Александрович Васильев
Воробушек - мой друг
Вот это морозец! На минуту выскочил на улицу - обожгло как огнём!
Весь посёлок сизый, дома, деревья, заборы - всё обросло мшистым инеем. От крыш и до неба тянутся марлевые ленты дымов. Соседка несёт от колонки воду - над ведром клубится пар. Вода выплёскивается из ведра, но не рассыпается, а шлёпается на дорогу блинами.
- Миша! - зовёт меня мама. Я пулей влетаю в комнату. - Давай ещё раз примерим, - говорит она.
- Ну сколько можно!
- Не ворчи, не ворчи. В последний раз.
Я нехотя снимаю старый пиджак, надеваю новый. Мне его купили только вчера. Купили на вырост. Пиджак широк и длинен. Мама укорачивает его.
- Повернись!
Я поворачиваюсь и в зеркале вижу себя. Да, пиджачок явно широковат. Плечищи - во! Но я в нём не выгляжу богатырём, потому что у богатырей не бывают такие тонкие жирафьи шеи. Голова у меня как полуощипанная ромашка, лицо красное с мороза, а над головой венчик светлых всклокоченных волос. Их причёсывай не причёсывай - они всегда так вот торчат в разные стороны.
- Ну, теперь хорошо! - говорит мама, поворачивая меня. - Снимай, сейчас отпарю, и всё в порядке.
Я быстро сбрасываю с себя пиджак.
- Осторожно, - говорит мама. - Не помни рубашку. И не испачкай. Боже мой, я целое утро гладила, а он!
Но я уже не слушаю её. На ходу натягиваю пальто. Мне некогда, спешу. Сегодня такой день, что все спешат, озабочены, мчатся куда-то. Канун Нового года!
На душе тревожно и весело. Как будто опаздываешь в театр. Уже вымыл шею, оделся - и всё не можешь уйти, что-то задерживает тебя. А там, впереди, должно быть, что-то интересное, новое! И оно ждёт тебя, скорей! Скорей!
Я беру верёвку, ручную пилу и выскакиваю на улицу. До прихода электрички осталось десять минут. Выбегаю на дорогу и вижу, как от своего дома бежит Толик-Воробей.
- Скорей! - кричу я и машу ему рукой. - Скорей!
Мы бежим к платформе, я впереди, за мной Толик. Он в больших отцовских валенках, в шапке, сползающей на глаза. Уши шапки не завязаны и дружно машут.
- Скорей, скорей! - кричу я. - Ха-ха! - И на бегу взбрыкиваю ногами.
Вот и электричка. Она почти бесшумно подходит и останавливается. Распахиваются двери, и из вагонов вместе с паром вываливается толпа. Ждём, когда выйдут все. Вскакиваем в тамбур и через окна захлопнувшихся дверей смотрим на вышедших. Это всё наши, поселковые. Приехали из города, с работы. Передние уже спустились с платформы и бегут по дороге к посёлку. Это мальчишки. За ними идут группками взрослые. Разговаривают солидно, останавливаются, прикуривают.
Я вижу папу. В руках у него авоська, в ней апельсины и что-то в кулёчках. Папа опять накупил всего. Скоро в чулане некуда будет ставить, каждый день что-нибудь приносит…
- Ну как, запыхался? - спрашиваю я.
- Не, - отвечает Воробей, поправляя шапку. Она съехала ему на самый нос. Лицо у Воробушка маленькое и рябенькое. Оно совсем утонуло в заячьем меху. Носик брусниченкой. Глаза голубые, весенние. Он смотрит на меня снизу вверх и быстро-быстро моргает светленькими ресничками.
Воробушек младше меня на два года, ходит в четвёртый класс. Голос у него чирикающий.
- Ну да, не-е! - передразниваю я Воробушка. - А топор взял?
- Взял, - отвечает он и показывает мне торчащее из мешковины топорище.
- Тебе и не поднять-то его.
- Подниму.
Мы отправились за ёлками. Посёлок наш среди лесов. Леса известные, дремучие. Вот и сейчас за окном непроглядная хвойная стена, и лишь изредка в провалах мелькнёт кусок неба, просветлеет и вдруг откроется полянка, будто забором обнесённая, - закрытая сосняком.
Мы с Воробушком едем до платформы "Семьдесят восьмой километр". Это следующая остановка. Там ещё осенью наметили трассу будущей высоковольтной линии электропередачи и вдоль трассы разрешают рубить лес.
- У вас гостей много будет? - спрашиваю я Воробушка.
- Много.
- А мы уезжаем в город. Отец встретил своего товарища, вместе воевали.
- Приходи к нам, а они пусть едут.
- Нет, что ты! Нельзя!
Мне и самому очень бы хотелось пойти к Воробушку. Здесь я всех знаю, и Воробушек мой друг. Но надо ехать.
Папа очень рад этой встрече. Никогда ещё я не видел его таким весёлым.
- Это такое торжество! - говорит он. - В мирной обстановке! В Новый год за дружеским столом! Мы об этом всю войну мечтали. В окопах, грязи. Это, конечно, пережить надо, может, тогда поймёшь!
Мне срочно купили новый костюм, белую с крепким воротничком рубашку. Надо ехать!
За окном становится сумрачно. Темнота сгущается быстро. Сначала посинел снег. Чуть-чуть поалело и затухло небо. Лес ближе и теснее подступил к дороге, реже стали просветы.
- Темно, - говорю я Воробушку. - И ёлку не найдёшь. Ты не боишься?
- Нет.
- А у самого колени дрожат! Ха-ха! Сейчас выйдем - сразу кричать начнёшь: "Миша! Миша!"
- А вот и не буду!
- Будешь!
- Спорим, не буду!
- Спорим! На что спорим? Проспоришь! Только, чур, сзади не ходить.
Электричка остановилась всего на несколько секунд и ушла, пошуршав ветром. Мы одни. Вокруг пустынно. Фонарь без лампочки. На нём папаха снега. Перила, по самые поручни увязшие в снегу. Мы выходим на тропку. Она ведёт к деревне Берёзовке, что в семи километрах отсюда.
- Пошли, трусишка! - излишне громко говорю я. - Давай кричи!
Воробушек молчит. Идёт позади меня, шмыгая носом. Мне и самому жутко. Снег хрустит под ногами, как пергаментная бумага. И чем дальше мы идём, становится всё темнее и темнее. Ели всё выше. Под ними черно, вокруг стволов ямы воронками.
- А вдруг волки? - спрашиваю я. - Тогда что?
- Я их топором.
- А я их пилой буду пилить, - храбрюсь я. - Да в нашем лесу волков нёт.
Мы выходим на полянку. Ельник здесь мелкий, редкий и пушистый.
- Ну, я пришёл, - говорю я и сворачиваю с тропинки. - Хочешь, иди за мной.
- Не, - отвечает Воробушек и, не оглядываясь, идёт дальше.
Увязая в снегу, я брожу от одной ёлки к другой, наконец выбираю, разгребаю под ней снег и начинаю пилить. Прислушиваюсь. Где-то далеко-далеко в стороне постукивает топором Воробушек.
- То-лик! - кричу я. - То-ля!
Но Воробей не откликается. Упрямый! Спилив ёлку, я обвязываю её верёвкой и долго топчусь по снегу, прежде чем нахожу тропинку. Совсем темно стало.
- Толик! - кричу я снова. - Воробей!
- Еге-гей! - отзывается лес. Что-то пощёлкивает, похрустывает в ветвях.
- Воробей! - снова и снова кричу я. Но Толик не отвечает. И тогда я догадываюсь, что он ушёл. Поднимаю ёлку и бегу к железной дороге. Ещё издали слышу, что идёт электричка. Вот она где-то совсем рядом. Кажется, остановилась. И снова пошла. Звук начинает затихать. Выбегаю к платформе. Пусто!
- Уехал! - чуть не рыдаю я. - Уехал! Трус! Трус! Ты у меня ещё узнаешь! Ещё придёшь ко мне, подожди!..
Я осматриваюсь. Никого. Прислоняюсь к тёмному столбу. Холодно. Зябкие мурашки бегут по спине. Мёрзнут ноги, но ходить страшно. Я стою и всё посматриваю по сторонам. Лес тих. Изредка стрельнёт, стрельнёт, да будто проскрипит что-то.
"Никого здесь нет, ерунда всё, - успокаиваю я себя. - Ничего, не пропаду. А он у меня ещё узнает! Пожалеет ещё!"
Я стою, наверное, очень долго. И шапка, и воротник пальто покрылись инеем.
Наконец приходит электричка…
Дома меня ждут.
- Ну вот, явился! Ты где был? - сердито говорит папа. - Уже девятый час. Знаешь, что уезжаем, и где-то ходишь! Давай быстро мойся, переодевайся. Пора уходить. Живей!
Он бреется. Одна щека у него чистая, другая в мыле, и он рассматривает её в зеркало.
Я моюсь, надеваю новую белую рубашку и новый костюм. Папа осматривает меня придирчиво.
- Намочи волосы, да причеши, - говорит он. - А то ходишь, как… Смотреть стыдно!
Наконец мы выходим на улицу. По посёлку к платформе идут многие. Целыми семьями. На платформе, как в первомайский праздник, толпа. А вот и электричка появилась. Я случайно оглядываюсь и вижу сестрёнку Воробья, Наташку.
- А ты чего здесь? - спрашиваю я.
- Так.
- Толик хорошую ёлку привёз?
- Никакую.
- Как - никакую? - И мне становится смешно. "Струсил! Ай да Толик!"
- Он ещё не пришёл.
- Не пришёл? - удивлённо переспрашиваю я. - Почему не пришёл?
- Иди, иди, - говорит мне папа и подталкивает в вагон.
"Как не пришёл? - Дверь за нами захлопывается, и мы едем. - А где же он? - Я прохожу в переполненный вагон. Стою среди широких спин, воротников. - Где же Толик? Ведь он уехал. Где он? - спрашиваю сам себя. - Ведь я его звал, он не отвечал".
Я смотрю в окно. Мелькает чёрное и белое, как в испорченном телевизоре. Иногда чиркнут огни, тусклые, жёлтые.
- Ты что такой грустный? - спрашивает мама.
- Да так.
- Волнуется, - говорит папа и улыбается.
Мне становится жарко. Твёрдый, почти железный воротник новой рубашки давит мне в подбородок. Рубашка покусывает меня.
"Где же Толик?" - думаю я.
Папин товарищ живёт в районе новостроек, это за две остановки до города. Дома здесь светлые и расположены редко. Во всех домах сегодня - ни одного тёмного окна. Все разноцветные: красные, жёлтые, зелёные, как ёлочные огоньки.
Папин товарищ радостно встречает нас. Долго жмёт папе руку. Здоровается с мамой, потом со мной.
- Василь Василич, - говорит он мне. - Раздевайтесь, проходите в комнату.