Книга И.Андроникова отражает все многообразие творческой личности автора, который предстает в ней и как мастер художественного слова, и как критик, публицист, мемуарист, историк литературы, и как знаток музыки и живописи. Это статьи и воспоминания о Заболоцком, Тынянове, А.Толстом, Т.Табидзе, Маршаке, Гамзатове, Качалове и многих других наших писателях, актерах и художниках.
Содержание:
-
Ираклий Андроников - А теперь об этом 1
-
Комментарии 100
Ираклий Андроников
А теперь об этом
1
КАК Я ПОПАЛ В ДОМ ТОЛСТОГО
Когда я познакомился с Алексеем Николаевичем Толстым - это было в Ленинграде, в 1925 году, ему было сорок два, мне - семнадцать. В самом факте знакомства нет ничего удивительного: пожать руку знаменитого человека может даже ребенок. А вот почему я с того времени стал бывать в его доме, даже гостил иногда по два и по три дня - это требует некоторых пояснений. Корни - знакомства уходят в давние времена.
До революции наша семья жила в Петербурге, Отец принадлежал к числу крупных политических защитников и был дружен с другим известным адвокатом - Ф. А. Волькенштейном, который женился на поэтессе Наталье Васильевне Крандиевской. Хороша она была бесподобно - талантливая, красивая, обаятельная, милая, добрая. С их сыном - моим сверстником Федором Волькенштейном - мы поддерживали отношения на уровне елки.
В 1914 году Наталья Васильевна познакомилась в Москве с Алексеем Николаевичем Толстым и по возвращении в Петербург попросила у мужа развода. Волькенштейн не соглашался. В этих сложных обстоятельствах они обратились к моему отцу: он встал на ее сторону и уговорил Волькенштейна. Вместе с сыном Наталья Васильевна уехала в Москву и стала женой Алексея Николаевича Толстого. Тут наше знакомство оборвалось. И надолго.
В 1925 году я и мой брат Элевтер, двумя годами моложе меня (теперь он известным физик, академик Э. Л. Андроникашвили), из Тбилиси приехали в Ленинград, поселились у тетки. Я поступил в университет, брату надо было кончать школу.
Встретившись вскоре с 17-летним Федором Волькенштейном у его тетки, мы возобновили знакомство. Он побывал у нас и пригласил к себе в дом Толстого с "ответным визитом".
Толстые уже два года как возвратились из-за границы и жили в Ленинграде близ Тучкова моста на набережной реки Ждановки. Федор Волькенштейн в том году поступил в Политехнический институт и жил на той же лестнице, что и Толстые, в двухкомнатной квартире, на пол-этажа ниже. В этой же двухкомнатной квартирке жила Марьяна Толстая - дочь Алексея Николаевича от другого брака, в то время школьница.
Квартира нас поразила. Ковры. На стене - географические карты, на шкафу - глобус. В шкафу - новейшие книги по физике, химии, философии. Классики. Сочинения А. Н. Толстого. Мебель времен Александра I.
Старшие уехали в театр. Младшие спали. В десять часов нас повели в квартиру родителей - пить чай.
Комната, в которой нас посадили за стол, украшенная полотнами мастеров XVII и XVIII веков, произвела на нас еще более сильное впечатление. Мы боялись насорить, уронить, разбить. Угощала нас тетка Алексея Николаевича - "баба Маша" Тургенева - Мария Леонтьевна, родная сестра его матери. Старенькая, сгорбленная, гостеприимная. Наклоняясь над каждым из нас, она говорила:
- Кушай, мой миленький, кушай. Чаю хочешь еще? Ты не стесняйся. Да ты не объешь их. У Алеши сейчас деньги есть. Тебя звать-то как? Ираклий? Это кто ж тебе имя такое дал? Мама? А по батюшке тебя как величают-то? Как? Алу… Басар… Луарсаб? Господи, чего это она так постаралась!.. А тебя, миленький, Элевтер? Ну, Федя, как это ты не путаешься! И не запомнишь. Возьми еще пирожок. Кушай, кушай, мой миленький!
Пока мы прохлаждались горячим чаем, раздался звонок. И мы и хозяева наши выпрямились. Баба Маша сказала:
- Это Алеша с Тусей приехали. Да вы не пугайтесь. Алеша добрый. Он хороший, Алешка…
В дверях столовой появился высокий, элегантный, гладко выбритый барин. Мы вскочили. Помигав и всмотревшись в нас, он спросил:
- Фефочка! Это что за ребятишки такие?
В этот миг в комнату вошла, смеясь и протягивая к нам руки, прелестная Наталья Васильевна:
- Алеша, я тебе говорила. Это - мальчики Андрониковы, дети Луарсаба Николаевича…
- А, знаю. Их отец, - сказал Толстой медленно, отчеканивая каждое слово и скрывая улыбку, - тот благородный грузин, который помог мне вырвать тебя из объятий Фы. А. Волькенштейна. Фефочка! Эти мальчишки - грузины. Почему они у вас хлещут чай? Тащи сюда каберне и бокалы.
Налили нам по огромному зеленому фужеру, и, радуясь и потирая лицо ладошкой, Толстой скомандовал:
- За здоровье дома и женщин!
Мы выпили.
- Теперь за вас! Молодое поколение.
И десяти минут не прошло, как скованность наша совершенно исчезла. Толстой рассматривал нас в упор. Посмотрит и похохочет:
- Фефочка! Где таких взял?
Каждая минута придавала нам бодрости. И когда Толстой спросил: "Парнишки, что вы умеете делать?" - тут мы уже уверенно закричали:
- Хотите - высшую школу езды?
- Как это школу? Туся, иди скорее сюда! Ты пропустишь!..
Я выпрямился и опустил руки, чуть нагнув голову, брат, разбежавшись, вскочил мне на плечи, стиснул шею ногами, схватил мои волосы, как поводья, ударил меня несколько раз каблуками, стал меня дергать и горячить. Я закидывал "морду", косил глазом, жевал "удила", фыркал, ржал, пятился. Брат крикнул Федору, чтобы поставил передо мною банкетку, а сам "послал" меня вперед. Я перемахнул с ним через канапе, выскочил в коридор, снова влетел галопом… Толстой хохотал утробно:
- Туся, зови их на воскресенье обедать. Радловы, Щеголевы, ПеПеЛаз (так звали в их доме Петра Петровича Лазарева, академика), Дикий Алешка - да они все тут просто с ума$7
Так мы попали в толстовский дом.
ОБЕД В ЧЕСТЬ КАЧАЛОВА
Встречая друзей и знакомых, Алексей Николаевич Толстой через несколько минут говорил:
- Приезжайте к нам завтра обедать.
Или:
- Идемте обедать в "Квисисану".
Или еще один из множества "обеденных" вариантов:
- Туся, пусть они приезжают в воскресенье, к обеду.
Ехать надо было в Детское Село, нынешний город Пушкин, где Толстые жили с 1928 года - сперва занимали на Московской улице второй этаж довольно большого дома, а вскоре перебрались на Пролетарскую, дом 4 - в двухэтажный уютный особняк с садом. Гостям в этом доме не было счету.
Семью составляли в ту пору: сам - Алексей Николаевич Толстой; его жена - талантливая поэтесса Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая (для него Туся); дочь Толстого от другого брака - Марьяна; сын Натальи Васильевны от другого брака - Федор Волькенштейн, в то время - Фефа; и два общих сына - Никита (1916 года рождения) и Митя (1922-го) - тогда совсем еще мальчики, принимавшие, однако, самое живое участие в творческой жизни дома. Еще жила в доме теща Толстого - Анастасия Романовна Крандиевская, в свое время выступавшая в печати с рассказами. И родная тетка Алексея Николаевича - "баба Маша" Тургенева. На правах члена семьи воспринималась Юлия Ивановна, эстонка, воспитавшая младших Толстых, которой, по словам Алексея Николаевича, "жалованья не платили с двадцать третьего года" и без которой было бы все не так.
Кроме неожиданных обедов, без повода, а ради одной возможности пригласить и угостить с широтой римского вельможи Лукулла, получая от этих угощений неизъяснимое удовольствие, устраивались званые обеды "по поводу". То "Алеша написал новый рассказ и хочет его почитать". То "Алеша закончил пьесу, будет читать режиссеру, актерам, кроме них будут свои - детскоселы. И еще двое или трое писателей".
Не помню сейчас, в каком году именно, - в Ленинград на три дня приезжали артисты Художественного театра, привезли возобновленный спектакль "У врат царства", в котором главную роль бесподобно играл Василий Иванович Качалов. По такому необыкновенному случаю Толстые учредили обед, позвали уйму гостей на "Качалова". Утренний спектакль должен был кончиться к трем. Качалова ждут, сели за обед без него. Толстой поминутно выходит в переднюю. Наконец оттуда слышится его громкое оповещение.
И начинается мой рассказ "в лицах":
- Туся! Вася Качалов приехал! Честное слово… Здравствуй, Вася, здравствуй, милый! Почему ты так поздно? Мы ждали тебя к четырем, а сейчас скоро семь. Это просто нехорошо с твоей стороны. Гость уже два часа сидит на закуске, Я до тебя не велел подавать супа… Ну здравствуй!
Долгие поцелуи. И затем - глубокий, красивейший в мире голос, тембр которого всегда будет радовать и восхищать душу:
- Ты знаешь, Алеша, затянулся спектакль, а потом я тут как-то не сразу у вас разобрался… Здравствуй, Алешенька…
Толстой. Раздевайся скорей. Мы тут без тебя просто сдохли от скуки. Мальчишки, возьмите у него пальто… Слушай, Василий… Почему ты все время молчишь, а радуюсь я один?
Качалов. Постой, постой, постой! Что это ты говоришь такое? Я просто гляжу на тебя. И рад, что вижу тебя. И очень тебя люблю. Вот отогреюсь немного… Тут у вас в Ленинграде совсем другая погода - снега нет, а холод ужасный.
Толстой. Греться будем за столом… Ты здесь у нас еще не бывал - в Детском… Не туда пошел, там - чулан. Давай сюда!
В дверях, щурясь от яркого света, появляется Качалов. За ним - Толстой.
Качалов. Батюшки, сколько народу-то к тебе понаехало!.. И сколько знакомых и милых лиц… Голубушка, Наталья Васильевна, Тусенька… Сколько же это времени мы не виделись? (Склоняется и целует руку.) Верно, с той зимы, когда вы гостили в Москве, у своих.
Толстой. Милый, если ты начнешь выяснять, когда ты кого видел, - мы перемрем с голоду. Садись, ради Христа, кушай. Ты же оголодал… Туся, он весь холодный! (Смотрит на Качалова, мигает часто, смеется радостно, подпуская легкое рычание.) Садись… Налейте ему. И стюдень бери, Вася. Неправдоподобный стюдень - прозрачный и весь дрожит. Ты только попробуй… Ты не знаешь, какая тут была безумная тоска без тебя. Сидят все как поповны - тихие, скушные, говорят о постном, гоняют сопливые грибы по тарелкам. И все - непьющие. Один Петя Чагин выделяется: учит настаивать водку на свежих огурцах… Вон Коля Никитин пучит на тебя рачьи глаза и делает вид, что крепкого никогда не нюхал. (Улыбается, обводит глазами стол, смотрит, как смеются другие, и вдруг начинает смеяться сам на долгом выдохе.) …Не задавайте Васе вопросов, не трогайте его руками и дайте ему поесть. Тогда и спросим с него…
Василий, ты Соколова-Микитова знаешь - Ивана Сергевича? Вон он сидит, улыбается. Он на каком-то дырявом каркасе ходил в Карское море. И с тех пор ест цыпленка с таким видом, словно задрал белого медведя на полюсе… Когда я слышу фамилию Соколов-Микитов, мне кажется, что это не один человек, а два - оба в высоких сапогах, за голенищами - ножики. А он до жути добрый и прекрасный человек. Но больше всех меня изумляет Костя Федин. Он смотрит на всех своими серыми буркулами, мудрый, все наперед знает, балуется с трубкой и скептически ухмыляется в мою сторону. Оставьте ваш скептицизм, Костя Федин!.. Между прочим, Костя пишет сейчас великолепный роман…
Слушай, Васенька. Почитай нам Пушкина: "Я вас любил, Любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем…" (Читает до конца все восемь строк.) Лучше Василия никто в мире не читает и никогда не будет читать. Это - абсолютно гениальное чтение. Я говорю сейчас совершенно серьезно. С такой богатой вибрирующей красотой голоса, с таким пониманием духовной сути поэзии…
Качалов. Ты прекрасно прочел, Алеша. Ты же во всем очень талантлив…
Толстой. Если я такой - я тебя умоляю. Прочти монолог Ивана Карамазова. Хочешь, все женщины встанут перед тобой на колени?
Качалов. Ну что ты, что ты! Зачем!
Толстой. Затем, что ты - великий артист, и мы на тебя молимся!
Качалов (с укором). Не говори так. И не умоляй. Я потом просто возьму и прочту. Помнишь, Есенин посвятил стихотворение нашей собаке? Так и называется "Собаке Качалова". (К кому-то из гостей.) Да-да, то самое: "Дай, Джим, на счастье лапу мне…"
Толстой. Я эту собаку, качаловскую, видел. Самая обыкновенная собака. За такую в прежнее время в Москве на Смоленском рынке полтину давали. Это - древний блохастый пес. Сидит у них в передней, стучит хвостом и все время отворачивает морду, чешет за ухом - блох напускает…
Качалов. Ты не прав, Алексей. Он умный, чистый. И душою и телом.
Толстой. Да нет, я не к тому. Ты читай. Потому что это стихотворение абсолютного гения. Это я говорю совершенно всерьез. А что вы думаете! Есенин - гений. И когда-нибудь это поймут… Я тебе не буду мешать - что хочешь, то и читай…
Я как-то написал сказку про евинью-художницу, Самую нормальную сказку, Напечатал где-то, деньги проели, и я про нее совершенно забыл. И вот однажды я услыхал эту сказку в Васином исполнении. Я был поражен! Получилась абсолютно гениальная сказка. И я тут совершенно ни при чем. Все сделал он. Качалов, мы тебя умоляем…
Качалов (ко всем, улыбаясь), Все выдумывает. Просто сказка отличная. А есть у него и еще одна сказка; где отгрызли волки у мерина хвост - глядеть тошно. Взял мужик мочалу, приспособил ему новый. А волки увидели - опять хвост. Кинулись и отъели. Да обознались. Сидят на току, давятся хвостом, кашляют…
Толстой, Это не та!
Качалов. Ну разумеется. Ты хотел про евинью-художницу - она еще лучше. Необыкновенная по глубине. Свинья потерлась об забор боком и нарисовала большое грязное пятно. А другие скоты подходят и ну хвалить: "Великолепно! Замечательно!" И решила тогда свинья, что она и впрямь великая художница… Ты, Алексей, верно, сам не понимаешь, какая это великолепная вещь!
Толстой. Погоди! Ты сейчас спутал две сказки. Одна - про мерина. А другая про свинью. Вот теперь гость подумает, что я, писатель, не могу, отличить мерина от свиньи, (говорит это с серьезным лицом и вдруг хохочет, напуская рык)… А во всем виноват Костя Федин. Пришел утром в красивой одежде, бантик кис-кис. У нас дети плачут, бабье орет, кидают сковородки на пламенную плиту. А Костя пугает: "Боюсь, говорит, Качалов после спектакля не станет читать. Тем более что он сегодня же уезжает в Москву". Я ему объясняю: "Будет читать. Он всегда читает, потому что он - вдохновенный артист: читать для него - главное удовольствие". А Костя говорит: "А если он с удовольствием откажется от этого удовольствия?" Побились об заклад. И вот… действительно… Ты чему, Федин, радуешься? Думаешь - выиграл? Да я все равно ни в какие предсказания не верю, хотя однажды со мной была замечательная история.
В 1922 году, когда мы жили в Ленинграде, на Ждановке, я, как безумный, работал над "Ибикусом" (повесть, которую совершенно не заметила критика, а я считаю ее из самых лучших моих вещей). Вдруг в кабинет ко мне входит Туся: "Алеша, пойди купи детям молока". И смотрит на меня фиалковыми глазами, полными глубокой материнской тоски. А я знаю - у нас ни копейки в доме: три раза занимали у Щеголевых. Я говорю: "Денег нет, И пока я не сдам воту рукопись в ГИЗ, всех детей от мала до велика надо кормить грудью". А она улыбается, достает кошелечек, из того кошелечка - десятирублевик золотой, дает мне его на ладошку. "Вот, говорит, единственный. Я провезла его через все революции". Я смотрю - он сияет неестественным блеском, начищен как пуговица, Зажимаю его в кулаке, в карман ставлю бутылку с рваной соской, отправляюсь менять монету в банк, на Большой проспект.
А в ту пору у нас на пустыре за Ждановкой раскинулся табор цыганский. Стук стоит страшный. Сидят кузнецы - цыганы бородатые, бородищи черные, курчавые как курпей. Куют котлы. И ребятишки возле них возятся - маленькие, заморенные, глазищи в пол-лица. И неслыханной гипнотической силы. Если такой ребятенок посмотрит на тебя пристально - в кишках холод. А если вот такого взять и помыть с мылом - он помирает, он не вытерпливает чистоты… Смотрю - за мной увязалась старая страшная цыганка - патлы распущены, клыки торчат: "Барин, покажи ручку", - "Да не верю я, говорю, твоим гаданьям, и денег у меня нет". - "Неправду говоришь, бариночек, у тебя в левом кулачке денежка золотая. Вынь кулачок, покажи ладошку", При этом она делает отвратительные крючки пальцами, и я иду за ней, как в гипнотизме. И чувствую, неестественная сила побуждает… вынул кулак, разжал… (Пауза опытного рассказчика, И плаксивым голосом.) Я с тех пор не видал ни одного золотого!
А старуха быстро так бормочет: "Знай, красавец, будешь ты знаменитый, счастливый, а через восемь лет будешь богатый, напишешь книгу в двух томах про высокого царя. А звать тебя Алексеем!" И я вот до сих пор не пойму, откуда эта жуткая старуха с Петроградской стороны за восемь лет могла предвидеть, какие будут дела в советской литературе, что времена РАППа кончатся и напечатают моего "Петра". Я как вернулся тогда домой без молока и без денег - тут же сел и описал эту цыганку на первой странице "Ибикуса". Ну что, Федин Костя! (Оглядывает одного за другим сидящих за столом хохочущих гостей, спрашивает.) Хорошо я его осадил? (Улыбается и вдруг исторгает смех - хшаааааааааааааааа.) Васенька, ты отдохнул? Давай на палубу, работать пора…
Сейчас Василий прочтет нам отрывок из "Воскресения" Толстого. Ну, господи! "Какого, какого". Льва! - вот какого! Вы только смеяться можете, а в чем там дело в романе, небось не помнит никто! Нехлюдов - офицер молодой. Гостил в имении - у тетушек - две старушки-близнецы, невзрачные, ростом с мизинец. И без зубов. Тьфу!.. А у них - воспитанница, Катюша, - черненькая, косенькая, свеженькая. Влюбилась в Нехлюдова. А он ее обрюхатил и отъехал. А потом она узнает, что Нехлюдову проезжать мимо их станции, где поезд всего три минуты стоит. Она прибегает, только его увидела в окошке за стеклом - и звонок. И вот Качалов читает: "Бежала за поездом…" Это невозможно слушать без затаенных слез и огромного какого-то очищающего волнения. Когда я слышу это в Васином чтении, я каждый раз поражаюсь - какая сила и резкая художественная точность в этом произведении… Все-таки Лев Толстой - писатель ни с кем не сравнимый. Но характер был у него - жуткий. Только одна Софья Андреевна могла сладить с ним - у нее характер был покрепче, чем у него…
Сейчас мы получим великое наслаждение, потому что Качалов читает изумительно! Это - грандиозное искусство! Тише вы там! Шапорин, Юрий! Он начинает.
Качалов. Я думал другой отрывок прочесть… где они в горелки играют… Но ты уже объявил… Прочту для тебя, как дань огромному таланту твоему! Личности. Громадному человеку - Алексею Толстому.
Толстой. Да ты не хвали меня, а читай. Умоляем тебя, а ты тянешь. Мы уже заранее в слезах. Приготовились тебя слушать, а ты тянешь?