Она ушла, оставив за собой едва уловимый запах любимых духов "Мадам Роша". Ушла, оставив нам на память очаровательную улыбку, прищур чуть раскосых глаз, уникальный полетный голос, звонкий смех, гибкую фигуру, летящую походку, легкий стук каблучков, шарм, едва уловимый акцент, искусство быть Женщиной, неповторимую "Карамболину", потрясающее "хрюканье" Элизы Дулитл, неподражаемого Чарли Чаплина, роскошную Диану, озорную Катрин, трогательную Джейн, великую Джулию Ламберт…
Ушла, оставшись на этой грешной земле уникальной актрисой - единственной королевой в своем королевстве, имя которому - Оперетта!
Содержание:
Роли Татьяны Шмыги 35
Награды и звания Татьяны Шмыги 35
Лада Акимова
Загадочная Шмыга
Талант - единственная новость, которая всегда нова.
Борис Пастернак, "Актриса"
2007 год. Квартира в Леонтьевском переулке.
- Чай, кофе? - слышу я из уст хозяйки после приветствий.
- А может, сразу потанцуем? - И обе хохочем в полный голос.
- Опять цветы? - Голос становится строгим, но… кокетливый прищур раскосых глаз, свойственный только этой уникальной актрисе, выдает ее настроение. Многие пробовали повторить. Ничего не получалось.
- Мои любимые! Кто придумал, что желтый цвет к измене?
- К деньгам, Татьяна Ивановна!
- Что-что, а деньги в этом доме надолго не задерживаются. Вы же знаете, что я транжира. Хотя… никогда не покупала вещей только из-за их ценности. В основном мне нравились тряпочки, а не бриллианты и антикварная мебель. У меня и муж точно такой же. Однажды я ему сказала: "Давай хоть что-то соберем на черный день". А он ответил: "Завтра черный, сегодня черный. Не пойдет!" Так и живем. Без накоплений.
И опять хохот. До слез.
В этом доме так принято. И хохотать, и работать, и поить чаем, и кормить обедом - ужином в гостиной за большим овальным столом, накрытым обязательно белой накрахмаленной скатертью, и подкалывать друг друга, и иронизировать над собой…
- Татьяна Ивановна, я же все-таки работать пришла…
- И что? Вы торопитесь?
- Я-то нет, но вот ваше время…
- Оно вам дорого, я понимаю, но с плюшками веселее разговаривать.
Последнее раздается уже из кухни.
Хозяйка, народная артистка СССР Татьяна Ивановна Шмыга, бегает из кухни в гостиную и обратно. Справедливости ради нужно сказать, что ходить Татьяна Ивановна не умела. Потому что всегда бежала. Я удивлялась этой фантастической особенности актрисы. И пальму первенства отдавала ей - и даже не пыталась угнаться за ней ни в свои 25, ни в 30, ни в 40…
Так и в тот день. На мои робкие попытки предложить помощь в сервировке стола Татьяна Ивановна ТАК на меня посмотрела, что я сразу уткнулась в свою сумку, методично вытаскивая из нее диктофон, блокнот, ручку…
- А сигареты забыли… Или вы больше не курите? - Звонкий колокольчик перемежался со стуком каблучков.
- Потерплю. - И обе опять хохочем в полный голос.
Татьяна Ивановна не переносила табачный дым, и вовсе не потому, что ханжа. У нее была аллергия, и все, кто приходил в этот уютный дом, знали об этом. И старались не курить. Уж если совсем было невмоготу - отправлялись на лестничную площадку, реже уходили в кабинет "ее любимого Кремера" - мужа актрисы, композитора и дирижера Анатолия Львовича Кремера.
- И о чем будем разговаривать? - Звонкий голос вывел меня из раздумий.
- О любви, Татьяна Ивановна!
- О любви? - И веселые чертенята уже запрыгали в глазах актрисы.
Прошел час, другой, третий…
Заготовленные вопросы так и остались незаданными. Я не могла оторвать глаз от этой солнечной женщины и думала только об одном: ох, врут все справочники и энциклопедии, где указан возраст актрисы.
И каждый ее выход на сцену - вызов театральным энциклопедиям, вызов всем постаревшим современникам, которые, не веря глазам своим, рассматривают в бинокли ее стройные ноги на высоких каблуках, ее женственную фигуру, легко и задорно танцующую на сцене, стремительную походку, прямую спину и слышат ее молодой, звонкий голос.
Актриса возвращает им молодость - ведь на сцене та же молодая и привлекательная Шмыга, от красоты которой мужчины теряли головы. И сегодня уже их дети влюбляются в загадочную актрису. Никто не знает, сколько ей лет, да и надо ли это? Ведь женщине столько лет, на сколько она себя ощущает.
- Почему вы так на меня смотрите? - Татьяна Ивановна возвращает меня с небес на грешную землю. - Бабушка впала в детство?
Интервью пришлось прервать. От смеха я не могла вымолвить ни слова, слезы катились из глаз.
- Я действительно чувствую себя молодой. И мне иногда кажется странным, когда подходят женщины и говорят, что в юности пересмотрели все мои спектакли. Правда, выглядят они при этом так, словно в их юность меня еще на свете не было.
- Татьяна Ивановна! - В гостиной появился "ее любимый Кремер". - Вы зачем девушку до слез довели? - А в глазах такие же веселые чертенята, что и у жены…
Занавес, господа! - как сказали бы в театре. Я "уползла" курить на лестничную площадку.
Здесь память разворачивает одну из страничек моей жизни. Вот я листаю семейные альбомы Татьяны Шмыги, рассматриваю фотографии: маленькая девочка на руках у родителей. Тане три годика. Таня - школьница, студентка, актриса Театра оперетты. Умницы фотографы запечатлели актрису дома, на отдыхе, на репетициях, в театре, на сцене…
Передо мной - вся жизнь обыкновенной московской девчонки, волею судьбы и благодаря собственному таланту ставшей первой леди оперетты.
Пройдут годы, и некоторые из этих фотографий исчезнут бесследно: квартиру, где жила актриса, зальют соседи.
Останется память…
Она же услужливо переносит меня на много лет назад. Было мне тогда лет пятнадцать, и у меня был блат в Театре оперетты. Стоит ли говорить о том, что я практически не вылезала оттуда и больше всего любила смотреть спектакли с участием Татьяны Шмыги.
Для меня само имя актрисы было окутано тайной. Мне не могло и в голову прийти, что я когда-нибудь встречу ее за кулисами театра, на улице, в магазине.
И вдруг однажды…
Я слышу "тук-тук-тук…" (Позже узнаю, что коллеги узнавали ее даже по походке.) Она не идет, а бежит мне навстречу. Еще секунда - и я увижу ее милое лицо, оно почти без грима, ее глаза, ее загадочную улыбку. От неожиданности медленно вжимаюсь в стену… И слышу неповторимое:
- Здравствуйте!
Тогда я и представить себе не могла, что пройдут годы и судьба преподнесет мне поистине царский подарок. Татьяна Ивановна Шмыга прочно войдет в мою жизнь. Ну никак не могла я себе представить, что после одного - моего самого первого с ней интервью, работая над которым мы чуть было не рассорились, - последует второе, третье… Будут ее новые премьеры и мои приходы к ней в уютную квартиру в самом центре Москвы. Когда по какому-нибудь поводу, а когда и просто так. И будут обеды в ее уютной гостиной, и поздние ужины.
Однажды, когда ее муж Анатолий Львович Кремер придет домой после спектакля в Театре сатиры - в то время он был главным дирижером и музыкальным руководителем этого театра, - Татьяна Ивановна накроет на стол. И, перехватив мой недоуменный взгляд (часы показывали половину двенадцатого), она рассмеется:
- Привыкайте! Мы ужинаем всегда ночью. А спать ложимся под утро, потому что Анатолий Львович очень любит начать разговор о творчестве лишь в половине второго ночи.
- Хорошо, что хоть не о политике.
- К сожалению, мы сейчас все крайне политизированы. Толя - человек творческий, но он совершенно погряз в этой политике. А я, естественно, как чеховская Душечка, которая и газет-то раньше не читала, потому что там нечего было читать, теперь знаю все и всех. Правда, иногда при виде некоторых лиц мне очень хочется запульнуть чем-нибудь в телевизор.
У меня никогда не было чувства ненависти к людям, но сегодня появляются лица, которые я ненавижу. И это чувство для меня ново.
Грешна. Пользовалась гостеприимством этого уникального дома, насквозь пропитанного Любовью. Именно так. С большой буквы. Дома, где всегда выслушают, поймут и… не осудят.
Потому что в этом доме так принято: не обсуждать и не осуждать. Никого. И никогда. Правило номер один, и оно неукоснительно соблюдалось.
Было плохо. И не раз. Тяжело. Муторно на душе. И меня словно магнитом тянуло сюда. На улицу Станиславского, чуть позже вновь переименованную в Леонтьевский переулок. И приходила. И прибегала. И все выплескивала. По-женски и по-житейски мудрая Татьяна Ивановна как- то умудрялась все очень быстро разложить по полочкам и расставить по своим местам. Хотя своих проблем было предостаточно. Вот о них она предпочитала молчать.
Над самым первым интервью мы с ней работали полгода! Актриса "мучила" меня, я "изводила" ее. "Девочки! Не ссорьтесь!" - не раз слышали мы голос "ее любимого Кремера", доносившийся из кабинета, где он работал. "Девочки", подувшись друг на друга, сталкивались лбами над набранными на печатной машинке (компьютеров в 1992 году у нас и в помине не было) листами с текстом интервью.
- Лада, опять я у вас в тексте выгляжу какой-то инфантильной идиоткой.
- Татьяна Ивановна! Вы не правы!
- Ах я не права!
- Та-а-а-ня! - В гостиной Анатолий Львович собственной персоной. - По-моему пора обедать!
И уже мне:
- Пока Татьяна Ивановна накроет на стол, мы сейчас с вами все обсудим.
И чуть позже:
- Татьяна Ивановна! Посмотрите, что мы тут наработали…
И опять все начиналось по новой…
Я ходила смотреть Татьяну Ивановну в театр (спасибо ей за это огромное, ведь именно тогда спектакль "Катрин" я пересмотрела бесчисленное количество раз), мы опять что-то наговаривали, я расшифровывала, дописывала, переписывала, и опять мы спорили в ее квартире. Порой до изнеможения.
Мне казалось, что этой сладостной муке не будет конца. Но… Как всегда это бывает в газете (даже если она не ежедневная), интервью было поставлено в номер. А это значит, что на следующий день текст должен быть подписан актрисой. Звоню домой Татьяне Ивановне.
Трубку снимает Анатолий Львович, и от него я узнаю, что Татьяна Ивановна будет дома очень поздно, потому что у нее концерт в одном из подмосковных городов.
- Что же мне делать? - чуть не плачу я.
- Как только Татьяна Ивановна приедет, она вам обязательно перезвонит.
Актриса позвонила в первом часу ночи. Она устала, это было слышно по голосу. Я, чувствуя себя чуть ли не преступницей, объяснила ситуацию.
С текстом мы закончили работать часа в три ночи.
- Я вас не могу отпустить домой. Как вы будете добираться?
Я пыталась объяснить, что живу недалеко, что ничего страшного со мной не случится.
Татьяна Ивановна проявила настойчивость, объяснив, что одной в столь поздний час ходить по улицам страшно.
- Вы останетесь ночевать у нас! Позвоните домой и предупредите!
Спорить с народной артисткой в данном вопросе было абсолютно бессмысленно.
…Я вернулась в квартиру. Интервью, превратившееся в исповедь уникальной актрисы, продолжалось.
На следующее утро прихожу в редакцию, где тогда работала. Референт главного редактора мне говорит: "Тебе звонила Татьяна Шмыга. Просила перезвонить". На часах, замечу, было около одиннадцати. Звоню.
- Что случилось, Татьяна Ивановна?
- Лада, это ужас! Вчера вечером ко мне зашла приятельница, и я ей рассказала, о чем мы с вами разговаривали. Она сказала, что я… Ну, в общем, вы понимаете…
- Да ничего я не понимаю. Я еще даже не начала расшифровывать наш с вами разговор. Почему ваша приятельница сделала такой вывод?
- Она сказала, что в моем возрасте уже стыдно рассказывать о любви… И что я буду выглядеть смешно…
Через час я входила в квартиру Татьяны Ивановны. Молча выслушав все ее аргументы, задала единственный вопрос:
- А где Анатолий Львович?
- Ушел в магазин за сметаной, - ответила актриса.
- Ну раз мы одни, тогда я вам вот что скажу: не знаю, о каком возрасте вы говорили. Но как женщина женщине могу сказать только одно: я вчера видела ваши глаза и слышала ваш голос, когда вы рассказывали о том, о чем, как сказала ваша приятельница, говорить стыдно. А уж когда зашел разговор о "вашем любимом Кремере", по всей квартире раздавался звонкий колокольчик - это был ваш голос. И я не знаю больше ни одной женщины, включая себя, которая вот так рассказывала бы о своем муже, прожив с ним не год, не два, а целых тридцать… А что касается возраста… Не вы ли, Татьяна Ивановна, говорили о том, что ходите с ним по разным тротуарам?..
Интервью так и не вышло. Татьяна Ивановна не захотела. Я убеждала актрису, она соглашалась, но в последний момент отказывалась. Наверное, я могла бы надавить на нее, убедив в том, что интервью замечательное. Оно и правда было таким. Но я чувствовала, что актрису что-то смущает. И это "что-то" очень личное, куда посторонним вход воспрещен. Не помогали даже слова: "Давайте покажем Анатолию Львовичу. Пусть он нас рассудит!" И отступила. И не уговорила.
Жалею? И да и нет…
Да - потому что многие поклонники изумительной актрисы и уникальной женщины лишились счастья прочитать то, о чем мы разговаривали.
Нет - потому что отказ от публикации был отнюдь не капризом звезды. За ним стояло нечто большее. И я потом никогда бы себе не простила, что в какой-то мере пошла против воли актрисы. Хотя и с ее согласия…
…Это случилось несколько лет назад. В один из дней золотой осени для меня рухнул мир. Оказывается, предательство имеет свой запах, цвет, его даже можно потрогать, посмотреть в его глаза. Прожив сорок с лишним лет, я этого не знала. Сорок лет - бабий век, крутилось в голове. Правда, в сорок пять - баба ягодка опять, но до этого надо было еще как-то дожить. Выйдя из дома на улицу, побрела куда глаза глядят. Хотя прекрасно понимала, что от себя никуда не уйдешь. Яркое и не по-осеннему теплое солнышко не радовало. В душе была промозглая, серая и унылая осень. Казалось, что теперь так будет всегда. Ноги сами привели меня на Тверскую улицу. Остановилась около Театра имени Ермоловой, взгляд сфокусировался на афише. "Перекресток".
Почему-то в тот день был дневной спектакль. Почему-то в кассе нашелся билет. И почему-то совсем недалеко от сцены.
Почему-то именно в этот день мне очень хотелось, чтобы герой Владимира Андреева все-таки узнал героиню Татьяны Шмыги, чтобы оба они обрели наконец-то то, что потеряли так много лет тому назад. Ведь не зря же Леонид Зорин столкнул их вновь на том самом перекрестке. Пусть и в зале ожидания одного из аэропортов. Не узнал. Не обрели…
…Финальные слова актрисы потонули в аплодисментах. Зал встал. Женщины вытирали заплаканные глаза. Мужчины выглядели потерянными.
Я поймала на себе взгляд актрисы, стоящей на сцене. Он был удивленным. Вряд ли она меня узнала, подумала я и… улыбнулась сквозь слезы.
В фойе, перекинув плащ через руку, вдруг услышала:
- Простите, вы - Лада? - Билетерша осторожно тронула меня за руку.
- Да, - меньше всего я была в тот момент расположена к разговору.
- Вас Татьяна Ивановна просила зайти…
- Что? - от неожиданности я чуть не подпрыгнула.
- Пойдемте. Она вас ждет.
- Татьяна Ивановна, извините, но я сегодня без цветов, - начала лепетать я после традиционных приветствий.
- У вас что-то случилось, - констатировала актриса.
- Нет-нет, все в порядке.
- Лада, - голос Татьяны Ивановны стал строгим. - Зачем вы меня обманываете? Я весь спектакль наблюдала за вами, я видела ваши глаза, полные слез. И не надо мне говорить, что вы плакали по ходу действия спектакля. Простите, - она осеклась на полуслове, - я не имею права так настойчиво вторгаться в вашу жизнь…
Она шагнула мне навстречу и прижала к себе.
- Это вы меня простите! - Ее участие настолько меня тронуло, что я не выдержала. Силы закончились.
Монолог о собственном перекрестке длился долго. Татьяна Ивановна слушала не перебивая, в какие-то моменты лишь крепче прижимала к себе. Белый батник, в котором она выходила на сцену, намок от моих слез. Несколько раз открывалась дверь ее гримерной.
Господи, я же ничего про вас не знала. Знаешь что, - тогда впервые она назвала меня на "ты" и вновь осеклась, - пойдемте погуляем. Проводите меня до дома.
Я подняла на актрису заплаканные глаза.
- Все будет хорошо! Будем жить! - Она улыбнулась.
Гуляли мы долго. И разговаривали, разговаривали, разговаривали. Она не произносила дежурных фраз, не успокаивала, не давала никаких советов. Потому что, как мудрая женщина, прекрасно понимала - в таком состоянии я ее просто НЕ УСЛЫШУ Не касаясь напрямую определенной темы, Татьяна Ивановна словно заговаривала мою боль. На какой-то миг мне показалось, что она совсем прошла. Остановившись возле ворот ее дома, услышала:
- Пойдемте чаю попьем!
- Мне неудобно, Татьяна Ивановна. Я и так отняла у вас много времени.
- А я у вас отниму еще немного. - И она увлекла меня во двор.
Сидя за столом в ее уютной гостиной и слушая историю о ее перекрестках, в какой-то момент я вдруг почувствовала, что стало легче дышать, пружина, сжимавшая мое сердце, разжалась. Из него словно выскочила маленькая льдинка.
- Родители меня научили тому, что главное в этой жизни - сохранить достоинство. Это порой бывает сложно, но очень важно - не потерять себя. Вам себя упрекнуть не в чем. А в остальном - Бог нам всем судья.
И после некоторой паузы, словно стряхнув с себя воспоминания:
- Вот теперь и вы обо мне много что узнали… Будем жить? - полувопросительно-полуутвердительно поинтересовалась она.
Я кивнула в ответ.
Она могла бы "не заметить" меня со сцены, могла бы после спектакля уйти домой, потому что устала, потому что надо отдохнуть, многое могла бы сделать, но не сделала. Наверное, у нее были какие-то другие дела, но она их отложила. Потому что увидела мое состояние и не смогла пройти мимо. И протянула руку помощи. И вытащила меня из тьмы неверия и разочарования. Просто вытащила, и все.
"Все будет хорошо!" и "Будем жить!" - Актриса не любила жаловаться. Ни на проблемы, ни на здоровье. Однажды как-то пошутила: "У меня температура всегда 35 и 3. Вот такая я холоднокровная". Все остальное она тщательно скрывала, и лишь самые близкие люди знали, чего стоило ей порой выходить не только на сцену, но иногда и просто на улицу, как тяжело иногда было садиться за руль автомобиля, как невыносимо было расстаться с любимой дачей, с которой связано столько воспоминаний.
Я навсегда испорчена Татьяной Ивановной. Ее талантом, ее голосом, ее походкой, ее шармом. Театр опустел без нее. Да простят меня другие актрисы. Каждая из них по-своему прекрасна, но…
"Не кончается жизнь никогда", - пела ее Джулия Ламберт.
О том, что она тяжело больна, актриса не хотела говорить никому. Не могла позволить себе, чтобы ее видели немощную - друзья, коллеги, журналисты.
Не о себе думала Татьяна Ивановна в последние дни, а о нас - ее зрителях.