В книге собраны статьи, посвященные жизни и творчеству прозаика, поэта, философа и антропософа-мистика Андрея Белого (1880–1934). В них выявляются сложные, разветвленные, прямые и опосредованные связи между фактами биографии писателя, его духовными переживаниями и художественным планом его произведений. Особое внимание уделяется особенностям эзотерического пути Андрея Белого. Авторы сборника доказывают, что изучение автобиографизма и биографических практик – ключ к пониманию феномена Андрея Белого. Книга – результат совместной работы Института славистики Падуанского университета и "Мемориальной квартиры Андрея Белого" (отдела Государственного музея А. С. Пушкина).
Содержание:
От составителей 1
Ирина Лагутина (Москва). Между "тьмой" и "светом": воспоминания о Блоке и Штейнере как автобиографический проект Андрея Белого 2
Сергей Казачков (Москва). "Медитацией укрепленные мысли…": на подступах к пониманию внутреннего развития Андрея Белого 7
Хенрике Шталь (Трир, Германия). Медитативный опыт Андрея Белого и "История становления самосознающей души" 19
Светлана Серегина (Москва). Штейнерианство Андрея Белого: путь к религиозной культуре 25
Моника Спивак (Москва). Белый-танцор и Белый-эвритмист 29
Елена Наседкина (Москва). Руки, жесты и прическа: Андрей Белый в автошаржах и рисунках современников 40
Иоанна Делекторская (Москва). "Мастерство Гоголя" и "Начало века" Андрея Белого: варианты автобиографии 48
Михаил Одесский (Москва). Игра в "Былое и думы": мемуарист Андрей Белый и Герцен 50
Елена Глухова (Москва). Фауст в автобиографической мифологии Андрея Белого 55
Маша Левина-Паркер (Лос-Анджелес, США). Версии Я в мемуарах Андрея Белого 61
Magnus Ljunggren (Stockholm, Sweden). The Street Chase in "Mednyj vsadnik" as the Keynote Theme in "Peterburg" 66
Claudia Criveller (Padua, Italy). The Beast as an Element of Autobiographical Representation. "The Baptized Chinaman": An Interpretative Hypothesis 68
Вячеслав Завалишин об Андрее Белом - Из книги "Русская литература послевоенного периода (1917–1951 гг.)" Публикация Максима Скороходова (Москва) 73
Примечания 77
Андрей Белый: автобиографизм и биографические практики. Сборник статей
Редакторы-составители: Клаудиа Кривеллер (Падуя), Моника Спивак (Москва)
© Коллектив авторов, 2015
© Издательство "Нестор-История", 2015
От составителей
В книге собраны статьи, посвященные биографии и творчеству прозаика, поэта, теоретика, философа и антропософа-мистика Андрея Белого (1880–1934). И жизнь, и творчество писателя интересуют авторов книги с точки зрения проблемы автобиографизма и реализации определенных биографических практик. Применительно к Андрею Белому этот подход более чем оправдан: автобиографическая тема в его произведениях занимает столь важное место, что допустимо, используя термин Ирины Лагутиной, говорить о едином "автобиографическом проекте" писателя.
Книга подготовлена в рамках масштабного продолжающегося проекта Падуанского университета "The Refraction of the Self", посвященного проблеме саморепрезентации в русской культуре. О характере этого проекта можно судить по публикациям в журнале Avtobiografiя на сайте .
Книга – плод совместного труда Института славистики Падуанского университета и "Мемориальной квартиры Андрея Белого" (отдела Государственного музея А. С. Пушкина). Издания, подготовленные музеем (Андрей Белый: Линия жизни – М., 2010; Смерть Андрея Белого (1880–1934). Сборник статей и материалов: документы, некрологи, письма, дневники, посвящения, портреты. М., 2013 и др.), внесли серьезный вклад в изучение биографии и творчества писателя, заложили фундамент для дальнейших исследований.
Активное участие в подготовке книги принимали также сотрудники Института мировой литературы имени А. М. Горького Российской академии наук, работающие над проектом ""Вечные" сюжеты и образы в литературе и искусстве русского модернизма" (грант Российского научного фонда № 14–18–02709).
Сотрудничество Института славистики Падуанского университета, "Мемориальной квартиры Андрея Белого" и Института мировой литературы РАН началось с проведения международной научной конференции "Биографические практики Андрея Белого и "История становления самосознающей души"", состоявшейся 14 октября 2014 г. в гостиной "Мемориальной квартиры Андрея Белого". Доклады, прозвучавшие на этой конференции, легли в основу сборника.
О соотношении реальности-вымысла в воспоминаниях Андрея Белого, о биографической интерпретации его художественных текстов, о форме и жанрах автобиографии и мемуаров в его творческом наследии писали и современники Белого (например, В. Ф. Ходасевич в очерке "Андрей Белый", включенном в его сборник "Некрополь. Воспоминания" – Брюссель, 1939), и известные филологи, специалисты по русскому Серебряному веку. Авторы и составители этой книги, обращаясь к теме автобиографизма и биографических практик Андрея Белого, опирались на ставшие классическими работы Л. С. Флейшмана ("Bely’s Memoirs" в сборнике "Andrey Bely. Spirit of Symbolism" – Ithaca, N. Y., 1987), А. В. Лаврова ("Мемуарная трилогия и мемуарный жанр у Андрея Белого", предисловие к изданию "Андрей Белый. На рубеже двух столетий" – М., 1989), Дж. Элсворда ("Andrey Bely: A Critical Study of the Novels" – Cambridge, 1983), Н. Каухчишвили ("Мемуарные записи в художественной литературе" в сборнике "Андрей Белый. Мастер слова – искусства – мысли" – Bergamo, Paris, 1991) и многих других ученых, внесших неоценимый вклад в разработку интересующих нас проблем.
Статьи, вошедшие в сборник, расширяют перспективы изучения вопроса об автобиографизме и биографических практиках Андрея Белого. В них выявляются сложные и разветвленные связи между фактами биографии, внутренней жизнью писателя и художественным планом его произведений.
Несколько статей посвящено духовной жизни Андрея Белого, особенностям его эзотерического пути. Сергей Казачков вводит в научный оборот неизвестную ранее рукопись Рудольфа Штейнера, позволяющую понять "плановую работу подсознания" его учеников вообще и прежде всего Андрея Белого. Хенрике Шталь расшифровывает непубликовавшиеся рисунки и записи Белого медитативного характера, сопоставляет личный эзотерический опыт писателя с идеями, изложенными в его философском трактате "История становления самосознающей души". Светлана Серегина обращает внимание на христианскую составляющую штейнерианства Андрея Белого и на вдохновлявший его "миф о жертвенном пути".
В статье Моники Спивак прослеживается эволюция Белого-танцора (детские балы, эвритмия, танцевальная эпидемия в Берлине и др.), анализируются его танцевальные навыки и влияние антропософии на отношение к танцу. Запоминающаяся "танцующая" пластика, выразительная мимика и жестикуляция нашли отражение в портретах и автопортретах Андрея Белого, в карикатурах и автошаржах, где Белый – как показано в работе Елены Наседкиной – предстает в мифологизированном облике, напоминающем то Христа, то Мефистофеля.
Иоанна Делекторская сопоставляет (в рамках "автобиографического" подхода) исследование "Мастерство Гоголя" с мемуарами "Начало века" и в обоих произведениях выявляет схожие автобиографические элементы, генезис которых – в ориентации на жизнь и творческий процесс Н. В. Гоголя.
Влияние А. И. Герцена на стиль и образ автора в мемуарах Андрея Белого и его антропософских сочинениях рассматривается в статье Михаила Одесского.
Магнус Юнггрен обнаруживает проникновение мотивов личной биографии в художественный текст и подтексты романа "Петербург". Тема статьи Елены Глуховой – Фауст в автобиографической мифологии Андрея Белого.
Формальные аспекты автобиографической прозы Андрея Белого – в центре внимания нескольких исследователей.
Ирина Лагутина, анализирует общую мемуарную методологию и принципы цветообозначения в "Воспоминаниях о Блоке" и "Воспоминаниях о Штейнере". На этих примерах демонстрируется, как Белый использует мемуарный дискурс для конструирования собственной идентичности.
Маша Левина-Паркер (также на примере "Воспоминаний о Блоке") выделяет "целую серию антитетических вариаций Я автора" и предлагает ввести для обозначения специфики автобиографизма Белого понятие "серийного самосочинения".
В работе Клаудии Кривеллер рассматриваются структурные элементы романа "Крещеный китаец" и романов "московского цикла" ("Московский чудак" и "Москва под ударом"). Использование Белым приема зооморфизма интерпретируется как прием конструирования автобиографического романа, свойственный и для посмодернистского "автофикшн", и для романов Белого.
Максим Скороходов публикует расширенный, недавно обнаруженный вариант главы об Андрее Белом из книги Вячеслава Завалишина "The Early Soviet Writers". Критик-эмигрант анализировал влияние революции на творчество Белого, рассматривал, как в повести "Котик Летаев" реальность, рассмотренная "под микроскопом", становится "ирреальностью" и в то же время интуитивным предчувствием трагических событий будущего.
Безусловно, этой книгой не решить множества проблем, связанных с автобиографизмом Андрея Белого и особенностью его биографических практик. Значительная их часть даже не затронута. Это рождает оптимизм и надежду на то, что совместная работа над "автобиографическим проектом" Андрея Белого будет нами продолжена.
Ирина Лагутина (Москва). Между "тьмой" и "светом": воспоминания о Блоке и Штейнере как автобиографический проект Андрея Белого
Книги Андрея Белого "Воспоминания о Блоке" (1922) и "Воспоминания о Штейнере" (1926–1929) написаны по сходным поводам: смерть Александра Блока в 1921 г. и смерть Рудольфа Штейнера в 1925 г. Они созданы в эпоху, когда Белый много размышлял над соединением антропософской и символической "революции духа", с одной стороны, рассматривая учение Штейнера как "закваску импульсов европейской культуры пяти последних столетий", с другой стороны, замечая, что "грунд-линии мировоззрения Соловьева… совпадают с антропософией, как она декларировалась Штейнером в 1912 году". Их названия построены по единой модели, и оба текста могут быть прочитаны в единой системе координат. Образы Штейнера и Блока заданы как своеобразные культурные "двойники", поскольку, по мысли Белого, "антропософический западный импульс подводит по-своему к встрече с Софией" (ВБ, 109), и одновременно как духовные "контрапункты", воплощающие "борьбу света с тьмой, происходящую в атмосфере душевных событий" (ВБ, 23). Данные воспоминания важны не только как исторические свидетельства о значительных фигурах эпохи, ведь Белый прежде всего был гениальным художником, пропускающим реальность сквозь призму воображения. Поэтому задачей статьи не является анализ достоверности этих "воспоминаний": легко установить, что в обоих случаях автор подчиняется собственной причудливой логике, утаивая или перетолковывая факты своих отношений с Блоком или рассказывая на собственный лад, почему он "бежал" из антропософской общины в Дорнахе. Нас будет интересовать сам Белый, поскольку в этих текстах проявилась одна из его стратегий конструирования собственной идентичности: его воспоминания неразрывно связаны "с личными думами, с несомненными кривотолками, возникающими во мне" (ВБ, 343). Уже передавая впечатления от первой встречи с Блоком, он подчеркивает: "Блок – ответственный час моей жизни, вариация темы судьбы…" (ВБ, 58). Так же и в Штейнере он подчеркивал, что видит "себя", "образ лика души", "идеалы, которые строили мы, – мы это: в будущем" (курсив мой. – И. Л.)
Белый создает в этих текстах "образ" собственного мировоззрения, как бы держит перед собой "зеркало, в которое смотрится… самосознающее "Я". Смерти Блока и Штейнера, уже завершивших свою индивидуальную "форму", переживались Белым как "опыт самопознания", в котором трагедия жизни и смерти являет свой мистериальный смысл. Он свертывает эту идею в формулу-анаграмму: "Я" самосознания (по-немецки – Ich) в этот момент должно стать J.CH. (Jesus Christus), или J.Х, где J+Х = Ж (Жизнь), повторяя ее на разные лады в своих статьях 1920-х гг. Эта же формула обыгрывается в последнем эпизоде девятой главы "Воспоминаний о Блоке", где выстраивается своеобразная аллюзия на "черный" дантовский девятый круг ада (ВБ, 417), а центральным образом, на который сфокусирован весь нарратив, становится не Христос, а власть тьмы (Дракон, Люцифер и Ариман). Картины, нарисованные Белым, представляют своеобразный итог жизни Блока, "распад" его индивидуальности, наступивший в результате того, что он не сумел соединить в своей личности философский "интеллектуализм" (Люцифер) и поэтический "хаос" (Ариман). "Самосознание" Блока так и осталось, по мысли Белого, "еще невоскресшим Христом" (ВБ, 417–418). Однако эта же формула возникает также в последней книге "Воспоминаний о Штейнере" с ее "благодатным" пространством вечной жизни "белого, светового оттенка" (ВШ, 499), где Штейнер изображается в лучах "кого-то иного" (ВШ, 525), "мог быть и белым младенцем в иные минуты" (ВШ, 501), когда он на курс лекций "являлся" (ВШ, 507). Белый как бы задает вектор движения "самосознающей души" ("Я") от мрака к Свету, противопоставляя распавшейся индивидуальности Блока собственное "самосознание", родившееся в миг "встречи с глазами" Штейнера (ВШ, 260).
Как мы видим, затейливые вязи "воспоминаний" скрывают важную для Белого проблему самопознания, с которой неразрывно связаны понятия "личность", "индивидуум", "самосознание". Поскольку они довольно часто появляются в обоих книгах и сам писатель их четко разграничивает, попробуем очертить их контур в системе идей Белого.
Личность и индивидуум
Одновременно с "Воспоминаниями о Блоке", над которыми Белый работает в Берлине, он пишет несколько статей; среди них – "Die Antroposophie und Russland", (опубликована по-немецки) и "Основы моего мировоззрения", в которых сформулированы несколько важных для нашей темы тезисов.
После четырехлетнего опыта "в берлинской, мюнхенской и дорнахской ветвях" антропософского общества и пятилетнего "опыта жизни с московской группой" (ВШ, 424) Белый вновь возвращается в Берлин, где пытается подвести итог своей "внутренней линии" развития, прочертить собственную систему "антропософии", или, как он напишет позже, сформулировать "свою мысль в антропософии" (ВШ, 364).
Во-первых, на основе формальных экспериментов со словом, он русифицирует немецкое понятие "сознание", как бы разламывая его на смысловые кусочки и соединяя их по-новому:
"<…> русское слово "Само-со-знание" (Selbstbewusstsein) означает в дословном переводе "Selbst des Zusammenwissens". В русском слове "со-знание" (Bewusstsein) мы имеем соединение знаний (со = mit, zusammen; знание – Wissen), причем "со" всегда определяет общую сумму; оно является органической и автономной основой всех знаний; <…> "Само" индивидуально, духовно, конкретно".
Исходя из этого, он соотносит "теорию сознания" Штейнера с русской философской традицией Вл. Соловьева, С. Н. Трубецкого, С. Н. Булгакова, "обнаруживая" русскую спецификацию антропософской теории, связанную с особенностями русского языкового мышления. Он специально подчеркивает мысль, что в сознании человека мировоззрение формируется как живая целостность, центр его индивидуальности (само), "живое" субъективно-объективное единство. Белый мыслит в рамках категорий русского символизма, но теперь ищет в софиологии Соловьева то, что сближает ее с антропософской доктриной. Так, идею "реального" "Богочеловечества" в "Воспоминаниях о Блоке" он ретроспективно связывает с индивидуальным сознанием:
"В истолковании "соловьевства" мы были, конечно же, "реалисты"; мы видели в лирике Соловьева вещание о перерождении человека и изменении органов восприятия мира" (ВБ, 25).