Вольф Мессинг. Видевший сквозь время - Володарский Эдуард Яковлевич 6 стр.


– Оставьте молодого человека в покое, – потребовал Фрейд.

– Не мешайте, Зигмунд, – нервно махнул рукой Эйнштейн. – Я все-таки немножко ученый… молодой и глупый, но тем не менее.

– Дорогой Вольф, вы не поможете мне отомстить Эйнштейну за его выходку на вашем представлении? – не отставал Фрейд. – Когда он отобрал у меня золотые часы и заставил вынуть всем на обозрение несвежий носовой платок.

Все опять засмеялись, и Вольф ответил:

– Я готов помочь вам.

– Хорошо, – ехидно улыбнулся Фрейд. – Я сейчас загадаю желание, а вы его исполните. – Фрейд замолчал, закрыв глаза, потом сказал после паузы: – Всё. Загадал.

Вольф внимательно посмотрел на него, широко улыбнулся и проговорил:

– Право, не знаю, удобно ли это?

– С другим человеком это, возможно, и было бы неудобно, но с моим другом Альбертом – вполне. Он же доказал, что все в мире относительно. Так что прочь сомнения, Вольф, и действуйте. Действуйте! – ответил Фрейд, сидя в кресле с закрытыми глазами.

– Господин Эйнштейн, вы не скажете, где у вас можно взять пинцет? – спросил Вольф, поднимаясь из кресла.

– Пинцет? – встревожился Эйнштейн. – Зачем вам пинцет?

– Для того, чтобы исполнить желание господина Фрейда.

При этих словах Фрейд зловеще усмехнулся.

– Извольте, пинцет лежит на письменном столе. Кажется, в стакане для карандашей, – ответил Эйнштейн.

Вольф подошел к столу, нашел в стакане с карандашами пинцет и вернулся с ним к Эйнштейну.

– Прошу прощения, господин Эйнштейн, но придется потерпеть. Будет немножко больно.

– Больно? – вновь встрепенулся Эйнштейн. – Я очень плохо переношу боль. А при виде крови могу упасть в обморок, так что…

– Успокойся, Альберт, крови не будет, – понизив голос, проговорил Фрейд. – А жаль…

– Что вы там задумали? – с некоторой тревогой спросил Эйнштейн. – Вы ведете себя, как типичный маньяк-садист.

– Мне лучше знать, как ведет себя маньяк-садист, – вновь зловеще осклабился Фрейд. – Я врач, психиатр. А вы… жалкая пародия на великого ученого.

– Ну и черт с вами, – пробормотал Эйнштейн и закрыл глаза. – Делайте что хотите. Сопротивляться маньякам вдвойне опасно…

Вольф наклонился к Эйнштейну и пинцетом ловко выдернул у него волосок из левого уса.

– Ой! – вскрикнул Эйнштейн, хватаясь за усы. – Больно же, черт вас подери!

– Прошу прощения, это не все… – сказал Вольф. – Я должен сделать это еще два раза.

– Нет-нет, достаточно одного! – запротестовал Эйнштейн, закрывая ладонями усы. – Я полагаю, одного волоса из моих усов достаточно, чтобы удовлетворить чувство мести самого злобного маньяка… коим вы и являетесь, господин Фрейд…

– Что ж, если вам так жалко двух волосиков из ваших усов, придется уступить, – вздохнул Фрейд. – Я бы на вашем месте на голове волосы берег – смотрите, совсем лысый.

– Я очень лысый, потому что очень умный. Это мне так мешает жить, вы даже не представляете, как мне это мешает жить… – сокрушенно вздохнул Эйнштейн и спросил, глядя на Фрейда: – А вам, я вижу, хорошо и легко живется?

– О да! – важно кивнул Фрейд. – Я лысеть не собираюсь…

И тут все начали хохотать, показывая пальцами друг на друга. А Эйнштейн смеялся заливистее всех и даже в порыве озорства показал Фрейду язык, хлопая себя ладонями по коленям.

…Когда они прощались, Альберт Эйнштейн обнял Вольфа за плечи и проговорил:

– Дорогой юноша, вас ждет необыкновенная жизнь… и необыкновенное будущее. Я не обладаю вашими удивительными талантами, но могу с уверенностью предсказать это… – Эйнштейн похлопал Мессинга по плечу. – И если вдруг вам будет плохо, приходите ко мне. Чем смогу – помогу… Кстати, насчет такой лаборатории я постараюсь что-нибудь придумать. Не уверен, что скоро получится – для этого нужны деньги, – но буду стараться… и сразу вас извещу..

Польша, 1939 год, немецкая оккупация

Двое немецких автоматчиков вернулись в зал ожидания, высокого черноволосого мужчины с ними не было.

Унтер посмотрел на паспорт, потом на черноглазую темноволосую женщину, усмехнулся и спросил:

– Юде? – и еще произнес пару фраз на немецком.

Женщина не отвечала, с ужасом глядя на него. Унтер спрятал паспорт в карман кителя и сделал знак рукой. Автоматчики подошли к женщине, один взял ее под руку и повел к двери. Женщина не сопротивлялась, только один раз оглянулась на людей страшными черными глазами.

Они вышли, хлопнула дверь. Унтер остановился перед пожилым человеком в старом пальто и поношенной кепке, с улыбкой сказал:

– Аусвайс.

Цельмейстер и Кобак напряженно прислушивались к тому, что делалось в зале ожидания. Мессинг сидел, прислонившись спиной к стене и закрыв глаза. Неожиданно снова прогремела автоматная очередь. Мессинг вздрогнул и открыл глаза, спросил:

– Опять стреляли? Или мне померещилось?

– Стреляли, стреляли, успокойтесь, Вольф Григорьевич… – горько усмехнулся Цельмейстер. – Интересно, сколько нам еще придется здесь сидеть?

– А вы хотите выйти подышать свежим воздухом? – поинтересовался Лева Кобак.

– Я-то могу выйти, Лева, – парировал Цельмейстер. – Я на еврея совсем не похож, а вот вы… и документов спрашивать не надо, ваш нос – это нос Моисея, идущего по пустыне.

– Прекратите, – резко оборвал их Мессинг. – Нашли время шутить…

– А когда же шутить, Вольф, солнце мое? Когда в нас стрелять будут?

– Послушайте, Питер, никогда не думал, что после стольких лет совместной жизни вы начнете мне надоедать, – пробурчал Мессинг.

– Совместной? – спросил Цельмейстер. – Что вы имеете в виду?

– Перестаньте паясничать. Если не прекратите, можете убираться ко всем чертям, – уже зло проговорил Мессинг. – Концертов и выступлений больше не будет… стало быть, и необходимость друг в друге отпала.

– Благодарю тебя. Господи, наконец-то я стану свободным человеком, – пробормотал Цельмейстер. – Ни секунды больше не задержусь в этой проклятой, сумасшедшей Европе… В Америку, только в Америку!

За стенами взревели мотоциклы, послышались громкие голоса, говорившие по-немецки, смех. Потом рев мотоциклов сделался громче, а затем стал быстро затихать.

– Кажется, они уехали… – пробормотал Цельмейстер.

– Тише, – прошептал Лева Кобак. – Сюда кто-то идет.

Действительно, за стенами послышались шаги, потом узкая дверца отворилась, в кромешной тьме образовалась полоска света, и в ней стал виден железнодорожник:

– Выходите… Скоро поезд…

Они вышли из своего убежища, прошли через комнату с кассиршей и оказались в зале ожидания. Цельмейстер достал несколько крупных купюр, протянул железнодорожнику:

– Возьмите, пожалуйста. Не могу передать, как мы благодарны вам…

– Благодарю, вельможных! пан. – Железнодорожник спрятал деньги в карман форменного кителя. – Я же пана Мессинга сразу узнал…

– Вы его видели?

– А как же! В позапрошлом году был в Варшаве… на его представлении был… каждый его фокус помню… Волшебник, да и только! – Железнодорожник довольно улыбался. – Неземной человек!

– Как вы сказали? – вытаращил на него глаза Цельмейстер. – Неземной человек?

– А как же? Самый что ни на есть… разве простой смертный такое делать сможет? Никогда.

Цельмейстер покосился на Мессинга и ничего не сказал.

Они вышли из здания станции и сразу увидели лежащих на земле у стены мужчину и женщину.

– Пресвятая Дева Мария! – охнул железнодорожник, быстро пошел куда-то в сторону и исчез, свернув за угол дома.

– Хуже зверей… – тихо проговорил Цельмейстер, глядя на убитых людей, потом глянул на Вольфа Мессинга: – Теперь вы понимаете, что в Варшаву ехать нельзя?

– Куда нам еще можно ехать? – спросил Мессинг.

– Да куда угодно. Я смогу договориться с нужными людьми, и нас переправят через Буг в Советский Союз. Сейчас это единственное место, где мы будем в безопасности. Поймите, Вольф, я говорю совершенно серьезно… Вас ищут. Вы, надеюсь, не забыли, что за вашу расчудесную голову Гитлер обещал сто тысяч марок? Да вас первый встречный опознает!

– Я должен найти мать и братьев, – упрямо повторил Мессинг.

– Вы уверены, что найдете их в Варшаве?

– Я уверен, что они живы. Значит, я должен их найти.

И в это время в туманной морозной дали послышался долгий гудок паровоза, предупреждавшего о своем прибытии.

Из здания станции стали выходить люди, толпились на перроне. Многие оглядывались на мертвых мужчину и женщину, торопливо крестились.

Показался маслянисто-черный паровоз, пускавший клубы белого пара. И вновь он тонко, пронзительно загудел…

Вена, 1914 год

Гостиничный номер состоял из нескольких комнат – большой гостиной, двух спален и кабинета с громадным камином. Две горничные и дежурный администратор внесли в гостиную большие букеты цветов и сложили их прямо на столе. Потом горничные расставили букеты по вазам и графинам, доставая их из большого застекленного буфета. Еще на столе стояли бокалы и бутылки шампанского. Некоторые бутылки были уже пусты.

– Черт возьми, сколько можно приносить цветы? – спросил доктор Абель.

– Там еще много, – ответил дежурный.

– Ты стал знаменит, как Карузо или Шаляпин! – усмехнулся Абель и сказал администратору: – Хватит, хватит! Остальные заберите себе!

– Но, repp Абель, нам их тоже некуда девать, – улыбнулся тот.

– Дарите всем дамам, которые проживают в отеле! И достаточно, дайте нам побыть одним! Не беспокойте нас! – Доктор Абель буквально силой вытолкал из гостиной дежурного и горничных и захлопнул за ними тяжелую дубовую дверь.

Вольф, уставший, но счастливый, сидел в кресле, держа в руке бокал с шампанским.

Абель налил себе шампанского, поднял бокал:

– Что-то вы, дружище, не пьете шампанское. Или не рады ошеломительному успеху?

– Я не люблю спиртное… – слабо улыбнулся Вольф. – И без него голова болит.

– Спиртное, голубчик, пьют не для того, чтобы болела голова, – назидательно произнес доктор Абель. – Спиртное пьют, чтобы испытать чувство радости! Чувство эйфории! Пьют, чтобы стряхать с души горести и тяготы каждодневной жизни! А голова болит – это уж, милейший, потом! Это называется похмелье! Впрочем, немцам это чувство незнакомо. И евреям тоже… Вот поляки или русские – это да! Они ужасно страдают от похмелья.

– Почему же такое разделение?

– Да потому, что у немцев и евреев срабатывает чувство самосохранения. А поляки и русские… у них этого чувства нет, бесстрашные народы – хлещут без всякой меры! Я бывал в Петербурге и Москве: Боже мой, как там пьют! Ведрами!

– И шампанское? – улыбнулся Вольф.

– Все что угодно! – Доктор осушил бокал с шампанским, почмокал губами от удовольствия. – Однако вкусно очень!

Раздался стук в дверь, потом она медленно отворилась, и в гостиную уверенно вошел франтоватый молодой человек в клетчатом темно-сером костюме и ярко-красном галстуке. Однако дверь за ним не закрылась – в гостиную вошли еще двое плечистых молодых людей в темных костюмах и остановились на пороге.

– Простите, господа, за внезапное вторжение. Могу ли я поговорить с господином Вольфом Мессингом? – Молодой человек, не дожидаясь ответа, шагнул ближе к Вольфу, сидевшему в кресле, чуть поклонился. – Прежде всего хочу вас еще раз от всего сердца поздравить с таким выдающимся успехом! Ваши способности феноменальны!

– Послушайте, милейший, – остановил его доктор Абель. – Господин Мессинг никого не принимает! Разве администратор не сообщил вам об этом? И вообще, как вы прошли сюда?

– Прошу прощения, с кем я разговариваю? – с той же радушной улыбкой спросил молодой человек.

– Прежде я вас должен спросить, с кем я разговариваю, – нахмурился Абель.

– Генрих Мария Канарис, коммивояжер. А это… – он указал на мрачных молодых людей у дверей, – мои работники.

– Так вот, герр Канарис, потрудитесь сию же минуту покинуть номер… вместе со своими… гм-гм. работниками.

– Ну зачем же так грубить, господин Абель? – продолжал улыбаться Генрих Канарис. – Я пришел поговорить о важном деле…

Если уж вы знаете мое имя, то отвечу вам как можно вежливее. Господина Мессинга не интересуют ваши дела. И потрудитесь выйти. Иначе я вызову полицию.

– Не надо полицию, доктор, – произнес Вольф и отпил глоток шампанского. – Я слушаю вас, господин Канарис. Что у вас за дело?

Доктор Абель красноречиво развел руками и отошел в сторону. Канарис обернулся к своим людям и сделал едва заметный знак рукой. Оба молодых человека молча повернулись и вышли из номера, закрыв за собой дверь.

– Я хотел бы поговорить наедине, господин Мессинг, если не возражаете, – сказал Канарис.

– Возражаю. От этого человека у меня нет секретов, – ответил Вольф, снова отпил глоток шампанского и поморщился. – Говорите, пожалуйста…

– Ну, что ж… – подумав, проговорил Канарис. – Прежде всего хочу еще раз поздравить вас. Ваши феноменальные способности вызвали у меня не только чувство безмерного восхищения, но вместе с тем невольно заставили задуматься… Вы так точно настраиваетесь на телепатическую волну любого человека, входите с ним в мысленный контакт, читаете его желания… – Канарис замолчал, внимательно глядя на Вольфа.

– Я слушаю вас. Что дальше? – поторопил Мессинг.

Доктор Абель между тем подошел к столу и налил себе еще шампанского. Он отпил глоток, насмешливо разглядывая молодого человека по имени Генрих Канарис.

– Но тут есть определенное взаимное стремление друг к другу. Ваш объект загадал желание и теперь ждет, когда вы настроитесь на него и прочитаете то, что он загадал. А если сделать это против воли объекта? Если вы видите человека и хотите узнать, о чем он думает, чего хочет в ближайшие, Допустим, час-полтора?

– А объект этого не знает, – неожиданно продолжил Вольф. – Допустим, скачки… и я настраиваюсь на одного, другого… третьего жокея… и таким образом я могу выяснить, кто из них хочет ехать на победу, а кто не готов к этому… или сговорился с кем-нибудь и будет придерживать свою лошадь… А я, зная все это, смогу сделать верную ставку и сорвать куш. Об этом вы собирались рассказать мне, господин Канарис? По крайней мере такие мысли были у вас, когда вы шли сюда.

Генрих Канарис даже попятился, со страхом глядя на Вольфа Мессинга, и забормотал, смешавшись:

– Я… мне, право, не по себе… еще я хотел рассказать вам про рулетку., и про карты… А вы действительно страшный человек, господин Мессинг: читать чужие мысли – это большой грех!

– Еще больший грех иметь такие плохие, а сказать точнее, преступные мысли, – вставил доктор Абель. – Только что вы, господин Канарис, пытались втянуть господина Мессинга в преступные действия, и я могу заявить об этом в полицию.

– Да-да, конечно… можете… – Генрих Канарис пришел в себя, отступил на шаг к двери. – А то, что вы выступаете со своими психологическими опытами, которые могут нанести психическую травму зрителю, а лицензии на подобные выступления у вас нет, – об этом вы тоже заявите в полицию? Или это вы предоставите сделать мне?

– Какую травму? Что за чушь взбрела вам в голову? Я – врач! Широкого профиля! В том числе я практиковал и лечение психоанализом…

Значит, эти разрекламированные концерты следует рассматривать как лечение? – усмехнулся Генрих Канарис. – Интересная получается картина, господа! Людей лечат, когда они об этом совсем не просили. Если через пару дней в газетах появятся статьи об этом, вы представляете, что начнется, господа? Вас сразу арестуют – в этом я даже не сомневаюсь. Но что потом начнется, а? Процесс века! Второе дело Дрейфуса! Вы действительно станете знаменитыми на весь мир! Ну уж на всю Европу – я просто ручаюсь!

Генрих Канарис говорил и не отрывал хищного взгляда от доктора Абеля. Он увидел, как тот побледнел, как дрогнул в его руке бокал с шампанским и вино пролилось на ковер.

Доктор спохватился, взял себя в руки, медленно выпил глоток, оценивающе посмотрел на Канариса. И не сказал ни слова, хотя было видно, что он лихорадочно раздумывает.

– Я вижу, вы серьезно восприняли мои слова и сможете сделать определенные… правильные выводы, – подчеркнул Генрих Канарис. – Поверьте, мое предложение весьма заманчиво. Сколько вы имеете гонораров за эти представления? И сколько вы сможете иметь, если примете мое предложение? Знаете, какие выигрыши бывают, когда первой приходит, допустим, темная лошадка? До сорока пяти тысяч марок за один выигрышный билет, господин доктор. До сорока пяти тысяч… В одном заезде. А за один игровой день происходит семь заездов. – Генрих Канарис выдержал паузу и добавил медленно и вкрадчиво: – Это золотое дно, господа… и, кстати, никакого криминала. Все чисто и недоказуемо. – Он опять улыбнулся. – Совершенно недоказуемо. У меня большая просьба к вам, господин Абель, и к вам, господин Мессинг: подумайте хорошенько. Я приду за ответом послезавтра, в это же время. Засим позвольте откланяться. – Молодой человек коротко кивнул по очереди Вольфу и Абелю и вышел из номера.

Воцарилась долгая тишина. Абель поставил недопитый бокал на стол, торопливо достал коробку с папиросами, закурил и медленно прошелся по гостиной, пуская длинные и густые струи дыма. Наконец проговорил:

– Лицензии у нас действительно нет… действительно все может произойти так, как только сейчас говорил этот молодой мерзавец. До уголовного суда, думаю, дело не дойдет, но скандал может быть огромный. Как говорят русские, знать бы, где упасть, соломки подстелил бы.

– Значит, нужно прекратить мои выступления, – решительно сказал Вольф.

– Ты с ума сошел, Вольф! Ни в коем случае! Все только начинается! И как прекрасно начинается… Если бы не этот молодой негодяй… Пойми, Вольф, я нисколько не преувеличиваю. Тебе нужно развиваться, нужно углублять, совершенствовать свои уникальные способности. Вольф, это нужно не только для концертов, славы и денег. Это нужно для науки, ты понимаешь, Вольф? Я ведь веду записи всех выступлений, всех наших занятий… тренировок… – Доктор посмотрел на Мессинга лихорадочным, тревожным взглядом, он сильно волновался. – Гипноз… парапсихология… телепатия – эти явления так мало изучены… это бездна… Фрейд был глубоко прав, когда сказал, что за этим будущее… Человек не сможет управлять миром, не научившись управлять самим собой… Он не познает мира, не познав самого себя…

– Вы думаете, это возможно?

– Что именно? – не понял доктор Абель.

Назад Дальше