"Я подумал, уже в который раз – почему-то при всей доступности любовной тематики, при всём том, что и интерес к ней всегда повышенный, никто почему-то не хочет писать о любви и делать при этом хотя бы небольшое умственное напряжение. Ведь основной инстинкт – он же не только для размножения, а и для того, чтобы мы становились лучше…".
Содержание:
На снегу розовый свет 1
Мера любви 1
Ретро 2
Пара слов о Рафике Бездовиче 6
Александръ Дунаенко
МЕРА ЛЮБВИ
На снегу розовый свет
– Хочу кровать. Нормальную. Нет, большую. И комнату. Для влюблённых должна быть комната…
– Я бы хотела варить тебе. Что-нибудь вкусненькое. Я бы вкусно тебе готовила, как… себя. Вам, мужчинам, главное – это поесть. Ещё, чтобы было вкусно. И тогда вы можете, действительно, влюбиться в женщину. Примитив. Но с ним нужно считаться. Скушай конфетку, милый. Нет, тебе лучше колбаски. На тебе колбаски.
– Нам нужен необитаемый остров. Комната – это хорошо. Особенно, если она с колбасой и с ванной. Вот жалко, что ты не пьёшь. Не пьёшь совсем?… Говорят, главное – девочку напоить, а потом делай с ней, что хочешь…
– А что ты хочешь?
– Тихо, тихо, милая. Я так часто не могу. Давай лучше про остров. Океания. Пальмы. Коралловый песок. Через десять лет у нас своя деревня. Через тридцать – маленькое государство. И лет сто в нём никто не будет воевать, потому что ещё достаточно крепкими будут родственные связи.
С пальмы я буду сбрасывать тебе кокосовые орехи.
– Пальмы не будет.
– Почему?
– Я не хочу, чтобы ты на неё залазил.
Я изучаю тебя. Мы знакомы уже миллион секунд, но я тебя ещё совсем не знаю. Женщина женщин. Где у тебя эрогенная зона? Здесь? И здесь? И – здесь? Как, и здесь бывает?… Но такого не бывает! Слушай, у меня есть апельсинчик, я его хочу попробовать с тобой. Нет, тебе я, конечно, дам. Я с тобой хочу. Я не глупый. Я маньяк. Нет ничего вкуснее апельсина с любимой женщиной. Вот… На и тебе дольку…
Кровать – это, конечно, хорошо. Но скучно, как-то, по-мещански. И с той стороны она кровать. И с другой она кровать. Ну, как ты, к примеру, представляешь нашу жизнь с кроватью? Вечер, ванная, спальня, исходное положение. Никакого простора для творчества. Ты в троллейбусе пробовала? Представляешь – едешь в троллейбусе…Нет, мне все-таки очень нравится, что ты в троллейбусе не пробовала. И на чердаке. Да, у тебя полное отсутствие сексуального опыта. Я – верю тебе.
За окном зима. Позднее утро. Розовый свет низкого солнца на сверкающем снегу.
– У влюбленных должна быть комната. И я бы принимала гостей. Всех твоих друзей. У нас было бы много гостей.
– И я полгода, нет – год, собирал бы зарплату тебе на вечернее платье. Длинное вечернее платье с разрезами и вырезами. И с маленькими скромными бриллиантами. Я не боюсь, что тебя в нем увидят другие. Я горжусь тобой. Мне нравиться, что у меня такая красивая женщина. Слушай, какая ты красивая…Давай на этом как-то сосредоточимся… Дай сюда одеяло. Отдай, я тебе говорю. Кругом невыносимая жара, а ты, как чья-нибудь любовница в советском фильме – в одеяле. Вот умница. И не прикрывайся. Такое прикрывать стыдно.
Прости, но у меня нет сил долго разглядывать, ты – чудо…
У нас с тобой было две дачи. Две машины. Четверо детей. У тебя два мужа. У меня две жены. Мы угорели в машине. Умерли в один день. Как и хотели. Как и должно быть среди мужчин и женщин, если они друг друга выбрали.
К вечеру все опять стало розовым. И сильнее сжал скрипучие снежинки мороз. Среди пустынного поля стояла машина. Тихо работал двигатель. И в маленькой уютной кабине было жарко-жарко.
Мера любви
Я любил тебя. Любил пылко, страстно, сильно. Так не любят. Так не хотят. Это была болезнь.
Я так хотел, чтобы ты мне изменила. Изменила. Изменила. Изменила. Потому что я сильно и страстно любил тебя. А так нельзя.
От женщины можно сбежать, когда она тебе изменит. Когда изменяет. Замечательный повод! Не подошли характерами. Наскучили тела. С другим, наверное, интереснее. Как узнать, если не попробовать, как с другим?
Я тебя любил. И у меня не было выхода. Уйти, бросить, самому переключиться на какую-то другую женщину, я не мог. Я знал, что это получится у тебя.
У тебя получилось. И так здорово, что даже я не ожидал. Это была и не измена вовсе. У тебя с ним ничего не было. Если не считать… Да, если этого не считать, то ничего, конечно, не было. И ты ему рассказала, как любишь меня. Единственного своего и неповторимого. Неповторяемого. Если не считать, то это была и не измена вовсе. А, впрочем, что нас связывало? Чем мы были обязаны друг другу? Встретясь – шутили. Шутя целовалися. Ничем не обязаны. В мире каждую секунду рождаются и гибнут тысячи связей. Шутя, ты рассказала мне про эту свою почти не связь. Взахлёб, с восторгом и радостью, как только можно рассказывать самому близкому человеку.
Я не упал, не умер. Со мной не случилось истерики. В конце концов, я сам этого хотел. Во рту что-то пересохло. Почему не попить водички? Воды целый графин. Я сам этого хотел. Я представлял, как мне будет легко. И руки и ноги развязаны. То было какое-то чувство вины: обманул – и не женюсь. Ну, в конечном счёте, всё равно выходит, что обманул. А тут – прекрасный случай: вот видишь, сама виновата. Ай-ай-ай, какая бессовестная! И у меня и руки и ноги развязаны. И никакого чувства вины.
Но я тебя любил. Оказалось, что любил, даже с развязанными ногами. Как бы я ни прятал, как бы ни скрывал это от самого себя, я любил тебя. Почему-то я чувствовал, что, хотя 40 лет, это ещё не предел, а, если и предел, то не последний, но… как будто должно было что-то, самое дорогое, потеряться безвозвратно, и я должен отвернуться, не заметить, и даже забыть, что оно у меня было.
Потом ты плакала, говорила, что то, что случилось, совсем не случилось. А любишь ты меня. Но мне-то была какая разница. Мне нужно было тебя бросить, и я дождался уважительной причины. Ах ты, бессовестная! Изменница. А я – свободен. Как пень. Как перст. Как сокол. Хочу – к Людке пойду. Хочу – к Нинке Васильевой. Пока ты плакала, мучаясь угрызениями совести, я ходил по бабам. Самый простой способ разлюбить, забыть женщину – это поспать, либо позаниматься бессонницей с другой женщиной. Я завлёк женщину, кинулся на неё спать, но у меня ничего не вышло. Я думал, что это какая-то ошибка, и кинулся ещё и ещё. Женщина нормальная. Прекрасные пропорции. Совершенная, гладкая кожа. Глубокие глаза. Она мне говорила: "Что с вами?", да, она была ещё и молода, как ты, называла меня на "вы". Была внимательна, тактична и терпелива, даже без меры. Ведь, всё равно, у меня ничего не получилось. И не могло. Я тебя любил. Я любил тебя.
Во всём виновата была, конечно, ты. Сучка проклятая. Пррр-рра-ститутка!..
За всё, что сам я с тобой сделал, я злился на тебя. Тогда, когда у меня ничего не получилось, я побежал к тебе. Я всё-таки побежал к тебе. Я вырвал тебя из тёплого гнезда твоих родителей и трахнул тут же, в подъезде, стоя, осыпая ругательствами и проклятьями.
И были ещё встречи, короткие и безумные, как прыжки в пропасть. Был какой-то восторг предсмертия любви, её сладострастная агония.
Расстались обычно. Так, как обычно расстаются навсегда. Ты выходила замуж. У тебя была новая любовь. И я благодарил Бога, что, в сущности, всё кончилось так благополучно. Ты определена. И я, наконец-то, свободен.
Когда любовь, когда эта жгучая страсть, покинула моё тело, моё сознание, я, конечно, смог опять зажить спокойной, размеренной жизнью одинокого сорокалетнего мужчины. Который неподконтролен, никому ничего не обязан. Который встречается с женщиной, когда ему нужна женщина и давит в огороде колорадского жучка в промежутках времени, когда женщина не нужна. Когда захотел – выпил. И постирал себе носки, когда захотел.
Через пару лет моей прекрасной независимой жизни я встретил тебя в скверике Туглук-батыра. Коляска, ребёнок. Хороший ребёнок. Хохотун, весь в тебя. Но увидел меня, и ему захотелось плакать. Потом, дома, я посмотрелся в зеркало. Что-то, действительно, было в облике жалостное. И я подумал, что, видимо, на всё в жизни отпускается какая-то мера. Зла, терпимости, добра, здоровья. Мера любви. Я много, беспорядочно влюблялся. И мне везло на удивительных, замечательных, прекрасных женщин. Они безоглядно доверялись моим обманчивым восторгам. И, благодаря им, я прожил много мучительно-счастливых и разных жизней. А с тобой что-то сломалось. После тебя. Там, в сквере, среди фраз о быте, семье и погоде, я вдруг случайно запнулся. Всё было хорошо. Светило солнце. В коляске играл ребёнок.
А в больших твоих глазах, если заглянуть туда глубже, оставалась на всю нашу с тобой, уже разделённую, жизнь, твоя любовь первая, и моя – последняя.
Ретро
Где-то конец мая – начало июня. Мне четырнадцать лет. Я поливаю деревья, которые весной посадил за нашим бараком. Тополь, клён и карагач. В нашем посёлке принято было в те далёкие времена сажать деревья. И поэтому он был непривычно зелёным среди сухих казахстанских степей.
В трёх больших бараках жили первые поселенцы Растсовхоза, как назывался посёлок. Потом ссыльные немцы, молдаване, татары потихоньку отстраивались, переселялись в свои дома. И появлялись новые улицы, вдоль которых обязательно высаживались ряды клёнов, тополей и карагачей – они хорошо приживались в нашей местности. Если, конечно, за ними ухаживать.
Я тоже сажал деревья. Ещё три – это возле погреба и сарая.
И каждый вечер вёдрами носил воду от колонки, поливал, представляя, какие красавцы у меня вырастут.
И вот вечер.
Я, как обычно, отнёс под каждое дерево по два ведра воды и там же, возле погреба, под будущей сенью, остановился передохнуть. И не только. В этот момент услышал звонкий голос мамы:
– Саша!..
Далековато было. Я крикнул в ответ:
– Чего?…
– А что ты сейчас делаешь?!..
У меня от мамы секретов не было:
– Писяю!..
– А, смотри, кто к тебе приехал!..
Я направился к бараку.
У дома стояла Кира, моя бывшая одноклассница.
Когда-то она жила в нашем совхозе, и мы учились вместе в начальной школе. И мы дружили. Потом Кира с мамой переехали в город. И Кира стала писать мне письма. Которые меня радовали, я отвечал на них. На письмах Киры появлялись разные "городские" надписи: "Жду ответа, как соловей лета", "Лети с приветом, вернись с ответом", цветочки, сердечки.
Наш "почтовый роман" тянулся на протяжении нескольких лет. Чувства, которые я испытывал к симпатичной своей однокласснице, постепенно охладели. Я бессовестным образом, уже в пятом классе, влюбился в рыжую Нинку Варлашину. Продолжал от Киры получать письма с голубками и цветочками, отвечал на них, а сам бледнел и краснел, встречаясь в классе с серыми глазами Нинки. Любил я Нинку все четыре года, пока она после восьмого класса не ушла в кооперативный техникум. В своих чувствах к ней я так и не признался. Да, и зачем? На тот момент этих моих чувств мне вполне хватало.
И вот я заканчиваю восьмой класс. Впереди первые экзамены. Вечер. Поливаю деревья. И – ко мне в гости приезжает Кира.
Мы переговаривались в письмах по поводу возможной нашей встречи. Но переговоры эти не шли дальше всяких рукописных мечтаний. За несколько лет переписки эти мечты вообще перешли в разряд чего-то несбыточного и тут: – Саша, а посмотри, кто к нам приехал!..
Ну, некоторую неловкость я, конечно, испытал. Нужно было сделать вид, что я ничего такого на весь двор не кричал, ну, я его и сделал.
Как улыбалась мне Кира! Как сияли у неё глаза!.. Лёгкое ситцевое платье с коленками настоящей уже девушки.
Чувства же внутри меня были непонятные.
Я уже любил Нинку Варлашину. И то, что я всегда был однолюбом – это у меня уже наблюдалось прямо с детства. До третьего класса любил Наташку Ильичёву, потом Киру, потом – Нинку. И никогда – чтобы сразу двоих, или троих.
И – вот приехала Кира, а у меня и радость, и чувство вины, неловкости.
Кира осталась у нас ночевать.
А на другое утро мы купаться с ней поехали на речку. Кира сказала, что очень хочет на речку, потому что жара, и она захватила купальник.
Поехали на велосипеде.
Я вёз Киру на рамке. Вдыхал запах её волос и слегка волновался. В пойме нашего Илека по узкой тропинке мы шли пешком. Лето только начиналось. Одуряющий аромат цветущих волчьих ягод, курошатника, бесчисленных полевых цветов. Зной. Мелкие капельки пота на лбу и верхней губе Киры.
У реки она быстро сбросила платье и кинулась в воду. Я успел заметить – раздельный, довольно открытый, купальник. Зелёные листочки на белом…
Купались. Разговаривали ни о чём. В своем восьмом классе я уже понимал, что у Киры ко мне что-то серьёзное. Такое, как у меня к Нинке. Или ещё сильнее. Такое, которое требует к себе осторожного, уважительного отношения. Где словом, движением можно навредить, поранить.
И я ничего такого и не говорил. Купались. Загорали. Кира захватила с собой полотенце, расстелила его на песке, лежала на нём. Ни о чём разговаривали. Про школу, про погоду. Есть ли у меня девочка? – Нет говорил я. Потому что это было правдой. Как я мог сказать, что у меня есть Нинка, если она об этом даже не знала?
Я не спрашивал Киру, есть ли у неё мальчик.
Я к тому времени уже довольно подробно представлял, что может происходить между мальчишками и девчонками. Ну – как у взрослых. И вот со мной, передо мной была девушка Кира в мокром тонком, облепившем стройную фигурку, купальнике. И внутренний голос подсказывал мне, что, наверное, может у нас с ней что-то произойти… Ну, как у взрослых… Что Кира, которая помнила обо мне много лет, писала письма и, наконец, приехала, может позволить мне, простить любую глупость…
Но… у меня были впереди экзамены… Мама мне давала пить сладкий чай, чтобы лучше работали мозги. А ещё я читал в медицинских брошюрках, что близость с женщиной на какое-то время обессиливает мозги.
Вот сейчас пристану к Кире, совершу близость, а потом и не сдам экзамена.
Зря пил сладкий чай.
А я в школе отличником был…
Ну, нет, конечно, дело тут было не только в экзаменах… Когда у девушки к тебе так серьёзно – нельзя… нехорошо… Это будет обман… предательство…
Но бес, который постоянно сидит в нас и никогда не дремлет, стал подсказывать мне, что есть ведь и варианты.
И не обязательно – близость.
Девчонок у меня никогда, чтобы до них дотронуться, не было. И я подумал, что просто дотронуться до Киры можно. Ну – совершенно без всяких претензий. Например, как моя мама, фельдшер, делает в своём медпункте массаж.
Лежит человек на кушетке, а ему пальцами нужно кожу на голой спине то бугорками, то складочками делать.
Кира лежала на своём полотенце, как раз, как мамин пациент – на груди, положив голову на ладони впереди себя.
И – да, конечно, можно ей делать массаж. – А ты умеешь?
И я начал ей гладить, трогать спину. И Кира сказала, что ей это приятно. Было жарко. У неё опять выступили капельки пота на лбу и на верхней губе.
Я гладил девушке спину и… трудно передать, что со мной происходило… Сердце – то начинало часто-часто биться, то вдруг замедляло свои толчки, как будто хотело остановиться совсем.
Лифчик мешал делать полноценный мой массаж: – Я расстегну? – можно? – Да, конечно, отвечает мне Кира. И я вижу впервые в жизни голую – от головы и до трусиков спину девушки… И – продолжаю гладить, гладить… – Перевернись, пожалуйста, Кира, – говорю я каким-то чужим голосом, – и она послушно переворачивается, прикрываясь, придерживая на груди расстёгнутый лифчик… Но ведь он мне… уже… нам… мешает делать "массаж"… и я осторожно за лямочки стягиваю, убираю его в сторону. На маленьких грудках Киры остаются ещё ладошки, но я их тоже сдвигаю, отвожу в сторону, и она закрывает глаза…
– Александр Иванович!.. Всё! Всё! Всё! Достаточно!!!.. Дальше уже всё понятно!.. – Валентина Дмитриевна Смирнова, председатель нашего литературного объединения, прервала моё чтение на самом интересном месте. – Ну, нельзя же так, Александр Иванович! Опять вы ПРО ЭТО!..
И была за меня искренне огорчена Валентина Дмитриевна.
А с ней и многие члены нашего разнообразного творческого содружества.
И я ещё услышал, что "сексуально озабочен", "эротоман". Кто-то по-доброму пошутил – "сексуальный маньяк". Были высказывания, что на мои рассказы обязательно нужно ставить значок +18, потому что – "а, если это всё прочитают дети?…".
Поэтесса Светлана Белогорцева сидела за столом как раз напротив меня и смотрела с добрым участием, как смотрит психиатр на безнадёжного больного: – Ничего, Александр Иванович, это у вас скоро пройдёт, – сказала она, философски намекая на то, что мне уже за шестьдесят и писать на эротические темы мне уже недолго осталось.
А сатирик Москвин весело и ядовито предложил открыть у нас в объединении отдел эротики и посадить меня там начальником.
А, если ребёнок вдруг зайдёт в Государственную Думу?… А то, что дети с утра до вечера могут смотреть телевизор, где показывают, как убивают, пытают, унижают людей? Где в праймтайм – трансляция непрерывных семейных скандалов. А в новостях с утра – катастрофы, грабежи, убийства. Трупы, разбитые автомобили, разрушенные дома. Почему тут никто не думает о детях? Почему для нас катастрофа – увидеть обнажённую девушку?…
Всё. Не буду здесь больше ничего такого читать. Только – со значком +12. Или, чтобы уже наверняка избежать всяких конфликтных ситуаций – +6.
А в своём рассказе, возможно, я и вправду увлёкся? Могло ли вообще такое быть? Четырнадцатилетний подросток ведёт себя, как хитрый, изощрённый, матёрый соблазнитель…
Вообще-то, действительно, всё было не так. Не было у нас на речке с Кирой никакого массажа.