- Понимаю. - Ви поцеловала внучку. - Понимаю. Деньги приятнее зарабатывать. - Она встала. - Ну, пора ставить чай. Интересно, что будет, если я поговорю с Хилари?
- О маме с папой?
- И о тебе.
Софи задумалась, перебирая бусы.
- Мама все время разговаривает с Хилари. Мне кажется…
- Что, милая?
- Мне кажется, не стоит с ней говорить. И маме бы не стоило. А нам тем более. Вообще не нужно никому это обсуждать, анализировать; так только хуже, понимаешь? Я из-за этого чувствую себя виноватой! - Софи заплакала, прикрыв глаза рукой. - Как будто не в свое дело лезу!
Ви поставила чайник и обняла Софи.
- Милая, если кто и виноват, то не ты.
- Я-то чувствую по-другому! Мне кажется, что это моя вина! - захныкала Софи, уткнувшись в цветастое шелковое платье бабушки.
- Хм-м… - произнес Дэн, войдя на кухню и показывая Ви пустое ведро. Та покосилась на Софи и состроила замысловатую гримасу. - Их было семьдесят семь. Подумать только! Семьдесят семь улиток на шестнадцати кустиках. - Он положил руку на плечо девочки. - Кстати, поможешь мне с кроссвордом?
* * *
С тортом в руках Софи шла домой. Был вечер, магазины закрывались. Она нарочно выбрала самый длинный путь: вверх по Орчард-стрит, затем по Тэннери-стрит и через рыночную площадь. По выходным площадь превращалась в автостоянку, а ее правый мощеный угол возле приходской церкви - в излюбленное место сборищ городской шпаны, как этих ребят называла Ви. Со многими из них Софи училась в одной школе, но, вырядившись в широкие джинсы и тесные кожаные пиджачки, они демонстративно переставали отличать ее от других девчонок, над которыми издевались и подшучивали. Правда, Софи давно и внимания на это не обращала. Она сделала открытие: если оценивающе посмотреть им в глаза или, еще лучше, на ноги, можно легко сбить их с толку. "Им в армию пора, вот что", - часто повторяла Ви, всю жизнь голосовавшая за лейбористов. Как-то раз она хватила одного насмешника тяжелой хозяйственной сумкой по шее и за этот героический поступок попала на первую полосу местной газеты.
Проходя через площадь, Софи по привычке, без особого интереса заглянула в витрину любимого магазина одежды и выбрала две вещи: ботинки на толстой подошве, за которые не жалко отдать пять фунтов, но уж никак не тридцать пять, и длинный вязаный жилет - ради него можно и денег подкопить. Мимо прошла девочка из ее класса, под руку с парнем, который подрабатывал сборщиком тележек в магазине полуфабрикатов. С беспечным превосходством та обронила:
- Привет, Софи!
- Привет.
Большие, голубые с золотом часы на приходской церкви звонко пробили полчаса. Она посмотрела на время: полшестого.
- Тебе надо идти, - сказала ей Ви. - Родители будут волноваться. Позвонить им?
- Нет, не надо. Они все равно думают, что я с Гасом, и… - Софи замолчала.
Бабушка погладила ее по голове.
- Ты всегда можешь вернуться, если захочешь. Она кивнула. В гостиной у Ви было очень жарко и пахло выпечкой. Софи разгадала семь слов для Дэна, и тот искренне восхищался ее познаниями. Впрочем, его было легко удивить. Софи даже почувствовала себя обманщицей. На прощание Дэн сказал ей: "Благослови тебя Бог", а она подумала, что не заслуживает благословения.
Тучи сгущались над городом, мягкой темной крышкой накрывая трубы и башни. Скоро пойдет дождь, и улитки опять начнут свой неспешный путь к бархатцам Дэна Брэдшоу. Софи глубоко вдохнула, будто перед прыжком в воду, и уверенно зашагала к Хай-Плейс.
Когда она открыла ворота, которые Фергус специально заказывал кузнецу, первая большая теплая капля разбилась о ее плечо. Ворота с лязгом затворились. Пока Софи бежала ко входу, капли падали ей на плечи и голову, огромные, точно их отливали половником. Стеклянная дверь на кухню была открыта и приперта старым камнем с высеченным на нем листиком (Джина нашла его в саду). На кухне было чисто и прибрано, записка лежала ровно на том же месте, где Софи ее и оставила: на столе под горшком розовой герани.
Софи закрыла дверь и прислушалась. Тишина.
- Привет! - на всякий случай крикнула она.
Никто не ответил. Она прошла через кухню и полюбовалась своим волнистым попугайчиком, два года назад выигранным на Уиттингборнской ярмарке. Временами он оживленно болтал со своим отражением в крошечном зеркальце, однако сейчас спал или же глубоко о чем-то задумался. Глазки на желто-зеленой голове ровным счетом ничего не видели.
- Куда они подевались? - спросила Софи, легонько толкнув клетку. Птица не откликнулась. Тогда Софи вышла в коридор, всегда темный из-за деревянных панелей на стенах, а в такую мрачную погоду особенно. В гостиной без света сидел отец. Он еще не переоделся после вечеринки. Этот летний костюм они купили ему в Венеции, когда на две ночи остановились в Виченце. Фергус не читал и вообще ничего не делал. Просто сидел.
- Привет, - сказала Софи, держась за дверной косяк.
Он поднял глаза.
- Привет, Софи. - Фергус, хотя и нежно любил дочь, никогда не называл ее "дорогой" или "милой". Он протянул было к ней руки, но потом передумал. - Я как раз тебя жду.
ГЛАВА 2
В скверно отпечатанном путеводителе по Уиттингборну, который можно бесплатно получить в городском туристическом бюро, "Би-Хаус" значится в списке "зданий, представляющих исторический интерес". Надо сказать, что интересен он был не столько в историческом плане, сколько своей атмосферой. Его так часто достраивали и подправляли, что теперь он создавал впечатление обжитости и в то же время крайней непрактичности. Гости, петляя по немыслимым изгибам коридоров, восхищались необычной архитектурой здания, однако мысленно благодарили Бога, что им не нужно делать здесь уборку или чинить крышу. Потом они брали буклетики со стойки и выходили в сад, чтобы взглянуть на пчелиные ульи.
Именно благодаря ульям дом получил свое название и место в путеводителе. Длинный сад с востока прикрывала древняя кирпичная стена, поддерживающая фруктовые деревья. Давным-давно хозяева высекли в ней ниши, достаточно глубокие и широкие для соломенных или плетеных ульев - так говорилось в буклете. У каждого улья была выступающая прилетная доска, а восточную стену выбрали с тем умыслом, чтобы утреннее солнце пораньше будило пчел. Хилари Вуд, мама Гаса, несколько раз пыталась заманить пчел в эти древние жилища, но те всегда выбирали современные, выкрашенные белой краской ульи-домики, построенные близ рапсовых полей.
В столовой "Би-Хауса" висело несколько исторических документов в рамках, например, фрагмент завещания Адама Каллинджа, который в 1407 году передал всех пчел церковным старостам Уиттингборна, "с тем чтобы в церкви каждый день горело три свечи…". Другой документ был частью описи, выполненной более поздним владельцем - в конце XVI века ему, помимо прочего, принадлежало "восемь пчелиных fatte общей стоимостью шестнадцать шиллингов". "Fatte, - говорилось в записке, пришпиленной к стене, - это пчелиный улей в хорошем состоянии". Еще более поздний обитатель дома, жилец, оставил запись о том, что уплатил всю ренту исключительно выручкой с меда и воска. В постскриптуме он увещевал будущих пчеловодов: "Да будут ваши ульи лучше слишком малы, нежели слишком велики, ибо последние пагубны для роста числа пчел".
По сути, именно из-за этих трудолюбивых насекомых дом и решили превратить в гостиницу. Что-то уютное и домашнее было в пчелах, а сочетание их привлекательности и интересной истории дома навело Лоренса и Хилари на мысль, что выбор за них уже сделан. В конце концов им было по двадцать с небольшим, они еще даже не поженились, а Лоренс мечтал объездить весь мир, после чего, вероятно, стать архитектором. Или изготовителем мебели. Словом, иметь отношение к дизайну. И тут им пришло письмо с Тауэр-стрит, от адвокатов Эскью и Пейна, в котором говорилось, что Эрнест Гаррисон (он много лет тщетно пытался обучить Лоренса и его однокашников латыни и греческому) оставил Лоренсу в наследство "Би-Хаус". Здание оказалось в плохом состоянии, однако в летние месяцы его вполне можно было выгодно продать.
- Вот и продам, - решил Лоренс, уже представляя путешествие в Австралию и открытый "форд-мустанг".
- Нельзя, - возразила Хилари. - Хотя бы подумай сначала. Он ведь оставил дом тебе.
- Интересно - почему?
Хилари немного помолчала и ответила:
- Видимо, больше было некому.
Лоренс вспомнил свою классную комнату, напичканную подростками, которые, в свою очередь, были напичканы гормонами и едва высиживали уроки старого Гаррисона. На его занятиях всегда было невыносимо скучно, читать телефонный справочник Уиттингборна - и то веселее. Одетый в ветхие светло-серые или коричневые костюмы, старик бессвязно и нудно разглагольствовал о мифах, сражениях и поэмах, будто снова и снова перечитывал какие-то длинные списки. И все же Лоренс чувствовал за скукой и невнятицей нечто важное - объяснить это он не мог ни себе, ни друзьям. Лоренс отчетливо запомнил два его урока. Однажды старый Гаррисон заявил, что нет на свете более страшного произведения, чем "Илиада". В другой раз он сказал, что по-настоящему великие творения всегда губительны. Лоренс украдкой записал его слова, а Гаррисон заметил: его глаза за мутными линзами очков на миг блеснули. Могло ли это юношеское восхищение не самой оригинальной фразой привести к тому, что старик завещал ученику полуразрушенный дом со старинным подвалом, милями картонных перегородок и пчелиными ульями?
К тому времени Хилари уже два года изучала медицину в лондонской больнице Гая. Они познакомились на новогодней вечеринке, которую устраивал в фулхэмской квартире их общий друг. Хилари была там единственной девушкой в очках, и, когда после полуночи Лоренс в приливе хмельной нежности попытался их снять, она отбросила его руку со словами: "Вот негодяй!" - и спешно покинула вечеринку. На следующий день, потратив несколько часов на утомительные поиски, Лоренс ее нашел. Она снимала комнату в Ламбете и сидела на кровати, для тепла надев зеленую вязаную шапку: изучала фотографии человеческого уха. А через год Эрнест Гаррисон завещал Лоренсу "Би-Хаус".
- Что же нам делать? - спросил Лоренс у Хилари.
Та внимательно на него посмотрела.
- Нам?
Он покраснел. Еще пару минут Хилари изучала его лицо (взгляд у нее при этом был такой загадочный, что Лоренс даже побоялся его как-то истолковать), а потом нежно сказала, что ей пора уходить.
Не только мечты об австралийских пляжах и "форде-мустанге" будили в Лоренсе сомнения. Дело было и в Хилари. Он еще не предложил ей руку и сердце, но отчаянно хотел на ней жениться и прекрасно знал, как серьезно она - дочка и внучка врачей - относится к медицине. Еще он втайне страшился некоторых ее принципов, о которых она заявляла не громко, а, напротив, тихо и с пугающей убежденностью. Один такой принцип (именно из-за него Лоренс побаивался делать предложение) касался материнства.
- Как члены общества, мы должны признать, - сказала Хилари как-то раз, повернув к нему свое красивое точеное лицо и глядя мимо, - что на детях свет клином не сошелся. Для некоторых женщин материнство превыше всего, но не для меня. Да, дети будут с тобой всю жизнь, но настоящие друзья тоже. В конце концов, для продолжения рода приспособлены лишь наши тела.
- Э-э… - только и смог ответить Лоренс. Он на миг представил, что Хилари беременна от него, и ему стало не по себе.
- Я не желаю, - продолжала Хилари, посмотрев на него, - быть какой-нибудь Мадонной или изможденной матерью, которая двух слов связать не может и дальше подгузников ничего не видит. Понимаешь?
- Да, - выдавил Лоренс.
- Кому-то надо рожать, а кому-то - нет. Последние вправе выбрать занятие себе по душе.
- Да.
- И нельзя утверждать, что они неполноценные женщины, только потому, что у них нет детей.
- Да.
- И вообще ужасно, когда о ребенке пекутся всю жизнь. Матери должны знать меру.
- Да. Хилари, зачем ты все это говоришь?
- Потому что часто об этом думаю.
"Ну не могу я, - решил Лоренс вечером, бродя по пыльным ветхим комнатам "Би-Хауса", - не могу жениться на девушке с такими убеждениями, Я очень ее люблю, но мне хочется нормальной семьи, детей. Пусть не сразу, позже. Может, продать эту развалюху поскорей да отправиться в путешествие? Потом посмотрим, соскучится ли по мне Хилари".
- Если ты уедешь в Австралию, я буду по тебе скучать, - призналась она через пару дней.
- Правда?
- И вообще поездка в Австралию - это ужасно банально.
Он взял ее ладонь и внимательно рассмотрел, как будто гадал по ней.
- А что тогда не банально?
- Например, придумать что-нибудь с "Би-Хаусом".
- Что?
- Ну, не знаю… В гостиницу его превратить? В маленькую частную гостиницу.
Он закрыл глаза.
- Ты бы мог пойти на курсы по гостиничному делу. Мы оба могли бы.
- Ты же хочешь стать врачом!
- Раньше хотела.
Она улыбнулась - широко, открыто. Ее глаза за очками светились. Лоренс, не плакавший с самого детства и даже позабывший, каково это, вдруг разрыдался. Много, много позже, когда они совсем разомлели от поцелуев, Лоренс сказал:
- А как же дети?
Хилари подняла глаза к небу. Он снял с нее очки - на этот раз она не сопротивлялась. У нее был нежный и робкий взгляд.
- Я не против. Заведем одного или двух. Они же будут твои.
Был год 1970-й: через шесть лет родился Джордж, через восемь - Адам, а через десять - Гас. Лоренс еще не рассказал Хилари про Джину.
- Кто такая Джина?
Они собирали листву в саду "Би-Хауса", чтобы потом ее сжечь.
Лоренс ответил честно и серьезно:
- Моя лучшая подруга.
- Просто подруга?
- Ну да. Я делюсь с ней своими мечтами и соображениями, хожу в кино, беру у нее книги.
Хилари оперлась на грабли: волосы взъерошены, на шее теплый красный шарф.
- Кто она такая?
- В смысле?
- Сколько ей лет, чем она занимается, как стала твоей подругой, как она выглядит, и почему мы с тобой знакомы целый год, а ты ни разу о ней не говорил?
- Не было нужды, - просто ответил Лоренс. - Я же не знал наверняка, что ты за меня выйдешь.
- Ты серьезно?
- Конечно.
- Про запас, что ли, ее держал? На случай, если я откажу?
- Нет.
- Лоренс! - вдруг закричала Хилари и отшвырнула грабли с такой силой, что те чуть не разбились о дерево. - Ты вообще о женщинах что-нибудь знаешь?! Или только встречаться с ними умеешь?
Он промолчал и в ответ лишь несколько раз провел рукой по волосам. Хилари заметила, что это не рассеянный жест, а вполне осознанный, успокаивающий. Так некоторые люди закрывают глаза, чтобы собраться с мыслями.
После долгого молчания он наконец спросил:
- А у тебя есть лучший друг или подруга?
Хилари подняла грабли и осмотрела зубцы.
- Нет.
- Зато у тебя есть два брата и сестра. А у меня никого. Когда мы с Джиной познакомились, мне было шестнадцать. Она тоже была единственным ребенком в семье и никогда не видела своего отца. Я маму видел, но плохо помнил: она умерла, когда мне исполнилось шесть. Видимо, это нас и сблизило. Мы оба были не в восторге от наших семей. А подружились мы на обратном пути из театра, куда нас всех вывезли посмотреть на Пола Скофилда, игравшего короля Лира. Мы с Джиной сидели рядом в автобусе.
Хилари снова начала собирать листья, да так усердно, что влажные корешки и клочья сухой травы взлетали в воздух. Она хотела спросить Лоренса, любит ли он Джину, но не осмеливалась. Она чувствовала себя чужой на этой территории и боялась совершить какой-нибудь промах.
Поэтому Хилари задала другой вопрос:
- Почему ты выбрал в друзья девчонку?
- Я не выбирал, - спокойно сказал Лоренс. - Точнее, я выбрал человека. Сейчас она в Монтелимаре, преподает английский и музыку в лицее. Уехала сразу после нашей с тобой встречи, поэтому я вас и не познакомил.
- Так просто?
- Да.
- Надеюсь, других тайных знакомых, о которых мне следует знать, у тебя не осталось?
- Нет.
- Черт! - воскликнула Хилари, сняв очки, чтобы вытереть глаза шарфом. - Черт бы тебя побрал, Лоренс Вуд! Ты меня до смерти напугал!
Ко времени личного знакомства с Джиной Хилари уже успокоилась. У нее на пальце было старинное обручальное кольцо с топазом, и она посещала курсы гостиничного дела. Лоренс работал в фирме, которая занималась реставрацией зданий. Родители обоих были глубоко разочарованы, поскольку надеялись, что их дети выберут более традиционные профессии. Свое горе они носили, точно открытые незаживающие раны, отчего Лоренс с Хилари еще больше уверились друг в друге и в общем будущем. Джина стала их первым союзником.
Впервые Хилари увидела Джину сидящей на ступенях приходской церкви - она вытряхивала камешек из туфли.
- А вот и Джина! - воскликнул Лоренс. Он был рад, но не взволнован.
Его лучшая подруга тоже была брюнеткой, правда, ростом поменьше. Она носила волосы до плеч и челку, а выражение ее лица казалось безмятежным из-за широко расставленных глаз. Она сердечно приветствовала их обоих, будто бы много лет дружила и с Хилари; впрочем, неудивительно, подумалось той, - они с Лоренсом каждую неделю писали друг другу. "Дорогая Джина", - начинались все его письма; "С любовью, Лоренс", - заканчивались они. Никаких секретов. И все-таки Хилари смутно тревожилась.
- Вы правильно сделали, - сказала Джипа, надев туфлю и поднявшись, - когда решили отремонтировать "Би-Хаус". Это стоящее дело.
Несколько раз она помогала им с уборкой и ремонтом, а потом уехала обратно в Монтелимар, где должна была еще год работать по контракту. Поначалу Хилари настороженно относилась к Джине, затем нужда в подозрениях отпала, поскольку никаких секретов от нее не держали. Женщины близко познакомились; однако Хилари не покидало чувство, что, помимо всего прочего, Лоренса и Джину влечет друг к другу.
- Мы ни разу не переспали, - сказал Лоренс жене.
- Неужели? Почему?
- Как-то не пришлось. Пару раз я хотел, да не вышло. А теперь и быть не может, ведь у меня есть ты.
Перед отъездом Джина сказала Хилари:
- Пиши.
- Лоренс и так…
- Знаю. Ты тоже пиши. Можешь писать вместо него, если хочешь. И пожалуйста, приглядывай за мамой. Лоренс обещал, но он забывает.
После Монтелимара Джина поехала в По. Пока она жила там, "Би-Хаус" с большой осторожностью открыл двери первым клиентам. Все получилось на славу, и Лоренс осмелел: решил выучиться не только на реставратора, но и на повара. Хилари, которая уже прослушала половину лекций по гостиничному делу и всю себя посвятила благоустройству "Би-Хауса", спросила, где он будет учиться.
- Здесь, - ответил Лоренс. - Я сам научусь.
"Мне не очень-то по душе его затея, - написала Хилари Джине. - У нас столько дел, что на эксперименты совсем нет времени. И потом, Лоренсу сейчас надо сосредоточиться на настоящем. Я, кажется, беременна".