Молоденькая англичанка Мэри Йеллан, оставшись сиротой, покидает родную деревню и отправляется к тете Пейшенс. Девушка надеется, что будет душа в душу жить с любимой тетей, которая запомнилась ей как неунывающая красавица-хохотушка. Однако с тех пор прошло десять лет, тетя стала женой трактирщика. Страшные вещи творятся в трактире "Ямайка", вдалеке от большой дороги…
Содержание:
Глава первая 1
Глава вторая 3
Глава третья 6
Глава четвертая 8
Глава пятая 13
Глава шестая 15
Глава седьмая 19
Глава восьмая 21
Глава девятая 26
Глава десятая 32
Глава одиннадцатая 35
Глава двенадцатая 38
Глава тринадцатая 42
Глава четырнадцатая 44
Глава пятнадцатая 48
Глава шестнадцатая 50
Глава семнадцатая 53
Глава восемнадцатая 57
Примечания 59
Дафна дю Морье
Трактир "Ямайка"
Глава первая
Был серый холодный день конца ноября. Погода за ночь переменилась: сильный ветер принес с собой гранитное небо и моросящий дождь, и хотя было чуть больше двух часов пополудни, бледный зимний вечер уже опустился на холмы, окутав их туманом. К четырем, наверное, совсем стемнеет. Воздух, сырой и холодный, насквозь пронизывал дилижанс, несмотря на плотно закрытые окна. Кожаные сиденья стали влажными на ощупь, а в крыше, наверное, была щелка, потому что время от времени тонкие струйки дождя попадали внутрь, пачкая обивку и оставляя темно-синие пятна, похожие на чернильные кляксы. Ветер налетал порывами, сотрясая дилижанс на поворотах дороги, а на открытых местах дул с такой силой, что тот весь дрожал и раскачивался, шатаясь между высоких колес, словно пьяница.
Кучер, по уши закутанный в пальто, чуть не пополам сложился на облучке, тщетно пытаясь укрыть себя от непогоды своими же собственными плечами, а понурые лошади угрюмо тащились по дороге, утомленные ветром и дождем, уже не чувствуя кнута, который время от времени щелкал у них над головами, поворачиваясь в онемевших пальцах возницы.
Колеса скрипели и стонали, утопая в дорожных колеях, и швыряли в окна жидкую грязь; она смешивалась со струйками дождя и безнадежно скрывала от взгляда окружающую местность.
Немногочисленные пассажиры сбились в кучку, чтобы согреться. Одна колдобина оказалось особенно глубокой, и путники вскрикнули в унисон, а старик, который постоянно на все жаловался с тех самых пор, как подсел в Труро, в ярости поднялся с места. Повозившись с оконной рамой, он с грохотом опустил ее, и на него и на остальных пассажиров тут же обрушился поток дождя. Старик высунул голову наружу и заорал на кучера высоким капризным голосом, обзывая того мошенником и убийцей: он, дескать, всех их уморит прежде, чем они доберутся до Бодмина, если будет гнать очертя голову; все пассажиры и так уже чуть живы, и уж сам-то он, конечно, никогда больше не сядет в дилижанс.
Неизвестно, услышал его кучер или нет. Скорее всего, поток ругательств унесло ветром, потому что старик, подождав с минуту и достаточно выстудив внутренность дилижанса, поднял окно, уселся обратно в свой угол, обернул колени пледом и заворчал себе в бороду.
Его соседка, общительная краснощекая женщина в синем плаще, тяжело и сочувственно вздохнула и, подмигнув неизвестно кому и кивнув в сторону старика, наверное, в двадцатый уже раз сказала, что такой ненастной ночи и не припомнит, а она видывала всякое; хотя, стоит ли удивляться, это вам не лето. Потом, порывшись в глубинах большой корзины, женщина вытащила огромный кусок пирога и вонзила в него крепкие белые зубы.
Мэри Йеллан сидела в противоположном углу, как раз там, где струйка дождя просачивалась сквозь щель в крыше. Холодные капли падали ей на плечо, и она стряхивала их беспокойными пальцами.
Девушка сидела, подперев подбородок ладонями и уставившись в заляпанное грязью и дождем окно, в отчаянной надежде, что луч света все же пробьется сквозь тяжелое серое одеяло неба и былая голубизна небес, еще вчера осенявших Хелфорд, просияет хотя бы на миг, предвещая удачу.
Всего лишь сорок миль дороги отделяли Мэри от места, целых двадцать три года бывшего ее домом, а надежда в сердце девушки уже угасла, и непоколебимая сила духа, столь важная часть ее натуры, которая так пригодилась ей во время затянувшейся агонии матери, дрогнула под первым натиском дождя и пронзительного ветра.
Места кругом были чужие, что уже само по себе повергало в уныние. Глядя сквозь мутное окно кареты, Мэри видела мир, совсем не похожий на тот, от которого ее отделял всего один день пути. Как теперь далеки от нее светлые воды Хелфорда, его зеленые холмы и веселые долины, кучка белых домиков у кромки воды! Может быть, ей не суждено увидеть это снова! В Хелфорде дожди были ласковые, они шумели в листве многочисленных деревьев и терялись в сочной траве, соединяясь в ручьи и мелкие речушки, которые вливались в широкую реку, погружались в землю, а та в благодарность за это дарила цветы.
Хлещущий, безжалостный дождь терзал окна кареты и пропитывал твердую, бесплодную землю. Здесь почти не было деревьев, за исключением одного или двух, протянувших обнаженные ветви навстречу всем четырем ветрам, согнутых и скрученных веками шторма; и так черны были они от времени и бури, что даже если бы весна дохнула на них, то ни одна почка не осмелилась бы развернуться в лист, из страха, чтобы ее не убил запоздалый мороз. Убогая земля, без живых изгородей или лугов, страна камней, черного вереска и чахлого ракитника.
Здесь, верно, не бывает ни весны, ни осени, подумала Мэри; только жестокая зима, как сегодня, или сухой палящий жар середины лета, и ни одной тенистой долины, и трава жухнет и рыжеет уже в мае. Окрестности сделались серыми от непогоды. И даже люди на дороге и в деревнях изменились. В Хелстоне, где Мэри села в первый дилижанс, она ступала по знакомой земле. Так много детских воспоминаний было связано с Хелстоном. Девушка вспоминала еженедельные поездки на рынок с отцом в былые времена; и ту стойкость, с которой мать потом, когда его не стало, заняла место мужа, разъезжая взад и вперед, зимой и летом, как это делал он, с курами, яйцами и маслом в повозке; как сама она сидела рядом с мамой, крепко держа корзину с себя величиной, положив подбородок на ручку. Народ в Хелстоне был дружелюбный, Йелланов в городке знали и уважали, ибо после смерти мужа вдова упорно сражалась с жизнью, а ведь мало кто из женщин смог бы жить, как она - с маленьким ребенком и фермой на руках, даже не помышляя о другом мужчине. Был один фермер в Манаккане, который посватался бы к ней, если бы осмелился, и еще один, в Гвике, выше по реке, но по глазам вдовы они видели, что никто ей не нужен, ибо она душой и телом принадлежит мужчине, который умер. Непосильная работа на ферме в конце концов сказалась на матери Мэри, потому что та не щадила себя. И хотя все семнадцать лет вдовства женщина нещадно погоняла и нахлестывала свою энергию, та все-таки иссякла, и сила духа покинула ее.
Мало-помалу живность на ферме убывала, а времена настали плохие - так ей говорили в Хелстоне, - и цены упали ниже некуда, и денег совсем не осталось. Так было по всей стране. На фермах вот-вот мог начаться голод. Потом странная болезнь поразила землю и поубивала скот и птицу в окрестных деревнях. У нее не было названия, и от нее не было лекарства. Эта болезнь поражала все и все уничтожала, совсем как неожиданно нагрянувшие поздние заморозки, она приходила в новолуние и затем отступала, не оставляя после себя никаких следов, кроме маленькой цепочки мертвых существ. Для Мэри Йеллан и ее матери это было тревожное, тягостное время. Они видели, как один за другим заболевают и умирают цыплята и утята, которых они растили, как однажды теленок где стоял, там и упал на лугу. Жальче всего было старую кобылу, которая прослужила им двадцать лет; это ее широкую, крепкую спину Мэри впервые оседлала когда-то в детстве. Однажды утром лошадь умерла в стойле, положив голову на колени Мэри. Когда хозяева похоронили ее в саду под яблоней и поняли, что их любимица больше никогда не повезет их в Хелстон в базарный день, мать повернулась к Мэри и сказала:
- Какая-то часть меня ушла в могилу вместе с бедняжкой Нелл, Мэри. Уж не знаю, в чем тут дело, но только сердце мое устало, и я больше так не могу.
Она пошла в дом и села в кухне, бледная как полотно и постаревшая сразу на десять лет. Ко всему безразличная, мать только пожала плечами, когда Мэри сказала, что позовет доктора.
- Слишком поздно, доченька, - сказала она, - уже семнадцать лет прошло. - И мама, которая никогда не плакала, стала тихо всхлипывать.
Мэри позвала старого доктора, который жил в Могане, того самого, что когда-то помог ей появиться на свет. Они ехали обратно в его двуколке, и доктор сказал, покачав головой:
- Я догадываюсь, что это такое, Мэри. Твоя мать не щадила ни души, ни тела с тех пор, как умер твой отец, и наконец сломалась. Мне это не нравится. Недобрые времена наступают, девочка.
У ворот их встретила соседка, горя желанием сообщить дурную весть.
- Мэри, твоей матери хуже! - закричала она. - Она только что вышла из дверей, глаза как у призрака, вся дрожит, и вдруг упала. Миссис Хоблин помогла ей, и Уилл Сирл тоже. Они обе занесли внутрь бедняжку. Они говорят, глаза у твоей мамы закрыты.
Доктор решительно растолкал столпившихся у двери зевак. Они с Сирл подняли с пола неподвижное тело и перенесли мать наверх, в спальню.
- Это удар, - сказал доктор, - но она дышит; пульс ровный. Этого-то я и боялся - что она вот так внезапно однажды сломается. Одному Богу известно, да, может, ей самой, почему это случилось именно сейчас, когда прошло уже столько лет. Теперь, Мэри, ты должна доказать, что ты достойная дочь своих родителей, и помочь матери пройти через это. Ты одна способна это сделать.
Шесть долгих месяцев, если не больше, Мэри ухаживала за матерью, заболевшей в первый и последний раз в жизни, но несмотря на все заботы со стороны дочери и врача, у вдовы не было воли к выздоровлению. У нее не было желания бороться за жизнь.
Бедняжка, казалось, жаждала избавления и молча молилась, чтобы оно поскорее пришло. Она сказала Мэри:
- Я не хочу, чтобы ты боролась в своей жизни так, как я. Это ломает тело и душу. После моей смерти тебе незачем оставаться в Хелфорде. Лучше всего отправиться к тете Пейшенс в Бодмин.
Бесполезно было говорить матери, что она не умрет. Она уже всё решила.
- Я не хочу бросать ферму, мама, - возразила Мэри. - Я здесь родилась, и мой отец, и ты тоже хелфордская. Йелланы должны жить здесь. Я не боюсь бедности и того, что ферма придет в упадок. Ты семнадцать лет проработала здесь одна; почему я не могу сделать то же самое? Я сильная, я умею выполнять мужскую работу, ты это знаешь.
- Такая жизнь не для девушки, - заявила мать. - Я это делала все эти годы ради твоего отца и тебя. Если женщина работает для кого-то, это приносит ей покой и удовлетворение; но работать для себя - совсем другое дело. Тогда в этом нет души.
- В городе от меня не будет толку, - сопротивлялась Мэри. - Я ничего не знаю, кроме этой жизни на реке, да и знать не хочу. С меня хватает поездок в Хелстон. Мне лучше будет здесь, с теми цыплятами, которые у нас еще остались, с зеленым садом, и со старой свиньей, и с лодкой на реке. Что я стану делать там, в Бодмине, с тетей Пейшенс?
- Девушка не может жить одна, Мэри. Она обязательно или повредится в уме, или впадет в грех. Одно из двух. Помнишь бедняжку Сью, которая каждое полнолуние в полночь бродила по кладбищу и звала любимого, которого у нее никогда не было? А еще тут была одна девушка, это случилось еще до твоего рождения, которая осиротела в шестнадцать лет. Так она сбежала в Фолмут и связалась там с матросами. Мы не обретем покоя в могиле - ни я, ни твой отец, - если ты не будешь в безопасности. Тетя Пейшенс тебе понравится: она всегда знала толк в веселье и забавах, и сердце у нее широкое. Помнишь, она приезжала сюда двенадцать лет назад? У нее были ленты на шляпке и шелковая нижняя юбка. Пейшенс тогда приглянулась одному парню, который работал в Триллорене, но решила, что слишком хороша для него.
Да, Мэри помнила тетю Пейшенс, ее кудряшки и большие голубые глаза, и как та смеялась и болтала, и как она поднимала юбки, на цыпочках переходя через грязный двор. Тетушка была прелестна, как фея.
- Я не знаю, что за человек дядя Джошуа, - сказала мать, - потому что я в глаза его не видела, да и никто не видел. Но когда десять лет назад в день святого Михаила твоя тетя вышла за него, она написала всякую восторженную чепуху, словно была девчонкой, а не женщиной тридцати с лишним лет.
- Они подумают, что я неотесанная, - медленно произнесла Мэри. - Наверняка тетя и ее муж - люди хорошо воспитанные. Нам и говорить-то будет почти не о чем.
- Они полюбят тебя такой, как есть, без всякого жеманства. Я хочу, чтобы ты мне пообещала, доченька: когда меня не станет, ты напишешь тете Пейшенс и передашь, что моим последним и самым большим желанием было, чтобы ты поехала к ней.
- Я обещаю, - сказала Мэри, но на сердце у нее стало тяжело и смутно. Будущее казалось таким шатким и неопределенным, совсем скоро она лишится всего, что знала и любила, и даже знакомая исхоженная земля не поможет девушке пережить трудные времена, когда те настанут.
День за днем мать слабела; день за днем жизнь уходила из нее. Она протянула время жатвы, и время сбора плодов, и дожила до первого листопада. Но когда по утрам стали сгущаться туманы и на землю опустились заморозки, когда вздувшаяся река потоком устремилась к бурному морю, а волны с грохотом стали разбиваться на отмелях Хелфорда, вдова беспокойно заворочалась в постели, хватаясь за простыни. Она называла дочь именем своего мертвого мужа и говорила о том, что давно прошло, и о людях, которых Мэри никогда не видала. Три дня больная прожила в своем собственном маленьком мире, а на четвертый день умерла.
Мэри видела, как все, что она любила и понимала, постепенно переходит в чужие руки. Живность продали на Хелстонском рынке. Мебель раскупили соседи. Одному человеку из Каверака понравился их дом, и он его купил. С трубкой в зубах новый хозяин расхаживал по двору и указывал, где и что он будет менять, какие деревья срубит, чтобы открылся вид. Мэри с ненавистью молча наблюдала за ним из окна, складывая пожитки в отцовский сундук.
Этот чужак из Каверака сделал ее нежеланной гостьей в собственном доме: девушка по глазам видела, как он хочет, чтобы она поскорее убралась, да и сама она теперь думала только о том, чтобы уйти от всего этого раз и навсегда. Мэри снова перечитала письмо от тети, написанное неразборчивым почерком на простой бумаге. Тетя писала, что она поражена ударом, который обрушился на ее племянницу, что она понятия не имела о болезни сестры, и вообще так много лет прошло с тех пор, когда она гостила в Хелфорде. "У нас произошли перемены, о которых ты не знаешь, - продолжала тетушка. - Я теперь живу не в Бодмине, а почти в двенадцати милях от него, по дороге в Лонстон. Это дикое и уединенное место, и если ты к нам приедешь, я буду рада твоему обществу, особенно зимой. Я спросила твоего дядю: он не возражает, если только ты воздержана на язык и не болтлива, и согласна нам помогать, когда понадобится. Как ты понимаешь, он не может давать тебе деньги или кормить задаром. За жилье и стол ты будешь помогать нам в баре. Видишь ли, твой дядя - хозяин трактира "Ямайка"".
Мэри сложила письмо и убрала в сундук. Странное приглашение от той улыбчивой тети Пейшенс, которую она помнила.
Холодное, пустое письмо; ни единого слова утешения, никаких сведений, лишь упоминание о том, что племянница не должна просить денег. Тетя Пейшенс, красавица в шелковой юбке, такая деликатная, - и вдруг жена трактирщика! Мама, должно быть, ничего об этом не знала. Это письмо сильно отличалось от того, что десять лет назад написала счастливая невеста.
Как бы там ни было, Мэри дала слово, а обещания надо выполнять. Родной дом продан; здесь ей нет места. Как бы ни приняла ее тетя - она мамина родная сестра; только об этом и следовало помнить. Старая жизнь осталась позади - милая родная ферма и светлые воды Хелфорда. Впереди лежало будущее - и трактир "Ямайка".
Вот так Мэри Йеллан и оказалась в скрипучем тряском дилижансе, который направлялся на север через Труро, стоящий у истоков реки Фал, с его крышами и шпилями, широкими мощеными улицами. Голубое небо над головой все еще напоминало о юге, люди у дверей улыбались и махали рукой вслед громыхавшей карете. Но когда Труро остался в долине позади, небо заволокло, а земля по обе стороны большой дороги стала грубой и невозделанной. Все реже встречались деревни, разбросанные там и сям, и в дверях домов почти не было видно улыбающихся лиц. Деревья попадались лишь изредка; живых изгородей не было вообще. Потом задул ветер и принес с собой дождь. И наконец карета вкатилась в Бодмин, такой же серый и неприветливый, как окружающие его холмы, и пассажиры один за другим стали собирать вещи и готовиться к выходу - все, кроме Мэри, которая неподвижно сидела в своем углу. Кучер - лицо его было мокрым от дождя - заглянул внутрь через окно.
- Вы собираетесь дальше, в Лонстон? - спросил он. - Сегодня ночью лучше не ехать через пустоши. Знаете, вам лучше остаться в Бодмине и уехать утренним дилижансом. Иначе вам придется ехать одной.
- Но меня ждут сегодня, - возразила Мэри. - Я не боюсь поездки. Да я и не собираюсь ехать до самого Лонстона; вы ведь сможете высадить меня у трактира "Ямайка"?
Кучер взглянул на нее с удивлением.
- У трактира "Ямайка"? - переспросил он. - Зачем вам трактир "Ямайка"? Это не подходящее место для девушки. Ей-богу, вы, должно быть, ошиблись. - Он уставился на нее в упор, явно не веря.
- Да, я слышала, что это довольно уединенное место, - ответила Мэри. - Но я и сама не городская. На реке Хелфорд, откуда я родом, всегда тихо, зимой и летом, но мне никогда не было там одиноко.
- Дело тут вовсе не в одиночестве, - ответил кучер. - Может, вы не понимаете, раз вы не местная. Я думаю вовсе не о двадцати с лишним милях пустоши, хотя большинство женщин это испугало бы. Подождите-ка. - Он окликнул через плечо женщину, которая стояла в дверях отеля "Ройял", зажигая лампу над крыльцом, потому что уже стемнело. - Будьте добры, - сказал кучер, - подойдите сюда и урезоньте эту девушку. Мне сказали, что она едет в Лонстон, но она попросила высадить ее у "Ямайки".
Женщина спустилась по ступенькам и заглянула в карету.
- Места там дикие и страшные, - сказала она, - и если вы ищете работу, то на фермах вы ее не найдете. Там, на пустошах, чужих не любят. Лучше вам остаться в Бодмине.
Мэри улыбнулась.
- Со мной все будет хорошо, - сказала она. - Я еду к родным. Мой дядя - хозяин трактира "Ямайка".