А как насчет отца? Интересно, он тоже трогает раздутые и треугольные груди мамы? Или он живет один в своей комнате, потому что она не разрешает ему больше делать такое? Наверное, его это обижает. Возможно, он не любит женщин. Я знаю, существуют гомосексуалисты, которые не воспринимают женщин, они любят других мужчин и смотреть на них голых. Но у гомосексуалистов довольно высокие голоса, их манера поведения похожа на женскую. Отец не такой. Во всяком случае, иногда я слышу, как он шутит по поводу гомосексуалистов и их дам сердца, а это значит, что он таковым не является. Правда, мама и папа уже старые. Их не заботит секс и все такое. Это как если бы поздно ложиться спать: они не представляют, как счастливы бы они были, если бы могли вовсе не спать, как только им этого захочется, или же видеть друг друга голыми, если они не хотят при этом обидеть кого-то. Однако, возможно, и я, та, которая каждый раз хочет ложиться спать в полночь, постепенно привыкну к этому, и, может быть, со временем созерцание милого треугольника поросли не будет вызывать во мне никаких ассоциаций.
Тетя Алина пришла к ланчу и теперь выражает свое беспокойство:
- Нея действительно плохо выглядит. Я считаю, что она слишком много работает…
- Чего ты так волнуешься? - раздраженно перебивает мама. - Ребенок в добром здравии. Если бы только она часами не читала в постели каждую ночь…
- Это несправедливо, мама, прошлой ночью я выключила свет в одиннадцать…
- Нея кажется мне белой, как лилия, с розоватым оттенком, - говорит Морис, чтобы разрядить обстановку.
Я смотрю на него и краснею. Совсем скоро он, несомненно, будет трогать грудь Сюзанны.
- А почему мне не иметь молочную шею и зубы, похожие на нитку жемчуга, - сердито и резко бросаю я, чувствуя беспокойство и досаду.
Не знаю почему, но иногда Морис меня раздражает.
- Во всяком случае, мне не нравится такая непонятная осенняя погода.
- Она, конечно же, плохо на тебя действует, - говорит тетя Алина. - Эта холодная телятина и рисовый салат - неплохая мысль, - добавляет она.
- Что мне нравится, - комментирует мама, - так это наша чудесная минеральная вода "Фанташе"…
Когда продали бабушкин дом, маме с присущей ей настойчивостью удалось включить в договор купли-продажи пункт, дающий нам право при ее жизни получать свежую весеннюю воду из парка. Раз в неделю посыльный мальчик из фирмы отца находит время, чтобы наполнить у нас четыре большие оплетенные бутыли этой знаменитой минеральной водой. Это почти что религиозный напиток здесь, его употребление больше похоже на ритуал, нежели просто на традицию. Благодаря этой воде, по-видимому, мы никогда не болеем, а если все же мы заболеваем, то потому, что просто мало ее пили.
Морис и папа затеяли длинную дискуссию о производительности труда. Я слушаю. В своих сочинениях я стараюсь употреблять в основном их лексикон, даже если эти слова не всегда имеют отношение к школе. Я высокомерно выставляю их напоказ, отыскивая в своей памяти. В классе они обеспечивают мне соответствующую репутацию: "Берите пример с Неи, она знает, как точно использовать нужное слово…"
Дома у нас обычно не бывает полуденного отдыха. Но по четвергам, возможно потому, что я дома и надо мной никогда не висят обязанности по домашнему хозяйству, у меня создается впечатление, что я нарушаю обычный дневной распорядок. Мама заявляет, что не хочет оставлять меня одну, и вместо того, чтобы отправиться за покупками, начинает заниматься всевозможными трудоемкими работами, так что я вижу ее даже реже, чем обычно. Если она начинает что-то делать, уже ничто не может ее остановить. Она забирается в чулан, где хранится куча всевозможного барахла, накопившегося за последние двадцать лет. При этом мое присутствие ей просто необходимо. Отец по обыкновению закрывается в своем кабинете, но после обеда вместо разгадывания кроссворда ухитряется смотреть начинающийся в три часа сериал по телевизору или читать детективы.
- Нея, любовь моя, как насчет того, чтобы прилечь ненадолго? - говорит тетя Алина.
Я не упускаю возможности исчезнуть. Окно моей комнаты выходит на запад, солнце после обеда заливает комнату. Я задергиваю шторы. Темнота как бы воссоздает прохладу каникул.
Закрыв дверь, я могу различать шаги домашних: мамы, немного тяжеловатые, и нерешительные - отца, легкую скользящую походку Сюзанны. Я как будто в прострации. Тетя Алина ушла. Морис, скорее всего, сказал, что ему надо прочесть отчет, он обычно так поступает. Являясь "консультантом по коммерции", он не обязан слишком строго следовать служебному расписанию и теоретически наносит визиты своей клиентуре в течение всего дня. Однако, поскольку он влюблен в Сюзанну, я не знаю, идут ли и теперь его дела хорошо, но фактом является то, что он ухитряется все организовать так, чтобы можно было остаться у нас на все послеобеденное время. В нашей семье ненавидят нежничанье обрученных пар. Поэтому Морис придумал этот предлог с чтением отчетов. Отец считает вполне нормальным, что он идет напролом и таким образом в какой-то степени посягает на нашу собственность. Мама всегда поражается редкостному пониманию нанимателей Мориса и бросает грубые намеки по поводу того, как обрученные проводят время на самом деле, когда остаются одни в квартире. Уже не единожды Сюзанна приходила в бешенство от поведения матери и ее едких комментариев. Во всяком случае, когда наши влюбленные полагают, что находятся вне постороннего наблюдения, Морис проскальзывает в комнату Сюзанны. Я видела их. Снаружи есть пожарная лестница, огибающая верхний этаж квартиры на уровне балкона, проходя как раз рядом с окном моей сестры.
Конечно, Сюзанна не задергивала шторы - она вообще никогда ничего тщательно не делает, - и я могла незамеченной взбираться на пожарную лестницу и вытягивать шею, чтобы разглядеть их лежащими на кровати. Она снимала юбку и панталоны, а он пялился на ее сокровенные места и гладил их. Она постанывала, и я прекрасно понимала отчего - ведь я сама порой в постели вот так же играла, лаская себя своей рукой. Он расстегивал ширинку брюк, и я уже не могла четко разглядеть ни его, ни, конечно же, его половой член. Я только различала контуры того, что выглядело с моей точки наблюдения как волосы на лобке. Я почти наверняка догадывалась, что они там внизу спорили: Морис пытался овладеть Сюзанной. Она же не сдавалась и просила его уйти. Ясно, что она опасалась, как бы кто-либо из домашних не вошел в комнату в самый неподходящий момент.
Я бывала разочарована, ведь мне так хотелось наконец-то абсолютно точно узнать, как мужчина и женщина занимаются любовью. Теоретически все казалось простым. Но я совсем не понимала, почему тот факт, что мужчина прижимает женщину, должен вызывать у обоих более сильные чувства, нежели те, которые возникают у меня ночью, когда я играю с собой перед сном? Очевидно, это действительно были значительно более острые ощущения, ведь каждому хотелось бы этим заниматься. Если же нет, тогда им не бывать в высшей степени счастливыми, совсем как мне, даже с моими восхитительными ночными исследовательскими манипуляциями, бессвязными мечтами и смутными видениями.
Несмотря на то что шаги приглушаются коврами, я всегда слышу, как Морис проходит мимо моей двери к комнате Сюзанны. Он не теряет времени зря. Теперь, когда в комнате темно и тепло, меня охватывает сильное желание. Я быстро раздеваюсь и прыгаю в постель. Но вместо того чтобы утолить эту жажду испытанным способом, я чувствую новую потребность, наподобие удовольствия, которого Морис добивался от Сюзанны. Я вспоминаю, как губы отца касались моей щеки, когда я была маленькой, как он целовал меня, так мягко и нежно, что можно трепетать от счастья, пока в какой-то миг не уснешь. Слезы набегают на глаза, и мой палец вместо интенсивного потирания губ моего лобка в нерешительности выжидает, затем едва касается их, и я шепчу: "Морис, Морис…"
Сильное оцепенение наваливается на меня. Моя правая рука покойно лежит на правой груди, затем плавно переходит на левую. Впервые в жизни я начинаю понимать смысл слова "сладострастие". Эта рука может дать мне что-то еще, кроме удовольствия - сладострастие, удовольствие сверх удовольствия. До сих пор я знала лишь, как вызвать нечто похожее на вспышку молнии. И тем не менее… Сколько раз я оставалась неудовлетворенной, мое влагалище пылало страстью, а рука жаждала. Мне удается достичь оргазма только после бесчисленных попыток. Но сегодня моя рука - это рука Мориса. Я закрываю глаза…
Громко, словно он был здесь и мог слышать меня, я повторяю: "Морис, Морис…"
И Морис появляется. Он просто открывает дверь, которая, как мне казалось, была заперта. Меня охватывают испуг и ярость. Чертова дверь со своим замком, вечно неисправным… И к тому же мама всегда отказывается дать мне ключ: "Девушке твоего возраста не следует запираться".
Чего хочет Морис? Он видел меня? Я натягиваю простыню до подбородка и как можно более сердито смотрю на него. Я ненавижу его.
- Ты ведь ничего не можешь здесь разглядеть, - говорит Морис. - Почему ты задернула шторы в такой чудесный солнечный день? Ты звала меня?
- Нет… О… да. Будь так добр, закрой дверь.
Морис выполняет это, его глаза постепенно привыкают к темноте.
- Полуденный отдых? Ты могла хотя бы открыть окно.
- Я хотела бы узнать… - говорю я, садясь прямо, все время держа простыню на груди.
Я лихорадочно размышляю: о чем бы его спросить? Что бы ни произошло, он не должен уйти. Он подумает, что я идиотка. Я повторяю:
- Я хотела узнать… Я пытаюсь решить задачу по геометрии и фактически зашла в тупик. Ты не мог бы?..
У Мориса кислый вид. Должно быть, Сюзанна уже поджидает его. Однако, как бы то ни было, он всегда говорит, что любит меня и что я так непохожа на Сюзанну. Вообще-то он прав. Мне бы хотелось взбираться на Эверест и плыть по океанам. А Сюзанна, напротив, подчиняется условностям и уступает маме, точно так же, как и мне, докучающей ей. Они обручены, что еще? Но почему мама вправе запрещать Морису проделывать с Сюзанной то, что доставляет ей удовольствие, от чего они оба в восторге? Они любят заниматься любовью. А почему бы ему не попробовать и со мной? Вне всякого сомнения, я готова пойти на это!
А что в этот самый момент думает Морис? Хочет ли он Сюзанну немедленно или же говорит себе, что, заставив меня отбросить простыню, он мог бы… Но нет, что толку от моих маленьких грудей и узкой щели с едва наметившимся затемнением между ног? Его это вряд ли заинтересует. Несомненно, чего ему в действительности хочется, так это замечательных черных завитков в нижней части живота Сюзанны, куда он может погрузиться. Возможно, в этом весь секрет: в толщине волос Сюзанны и Мориса, в нежном трении друг о друга этих упругих барашков, приносящем гораздо большее удовольствие, нежели слишком сухое, недолгое и незрелое удовлетворение, доставляемое самой себе?
- Твоя задача не займет много времени? - улыбается Морис.
- Не беспокойся, ты сможешь отправиться к Сюзанне, как только захочешь.
- Хорошо, - говорит Морис, усаживаясь на край постели.
Его глаза, должно быть, привыкли к мраку, потому что он вскоре находит мой учебник по математике, лежащий на письменном столе. Читает вопрос на странице, которую я ему указываю.
- Но это же так просто, Нея!
Я смотрю на руку Мориса: и на пальцах у него растут волосы. Я вслушиваюсь в его голос, несколько резковатый, но вместе с тем мягкий - как песок, сыплющийся сквозь пальцы. Я люблю математику, она мне всегда легко давалась. Все же, я думаю, Морис мыслит более логично, более ясно, чем мой учитель. Урок продолжается, и я счастлива. Мне даже удается поверить в то, что я хочу задержать Мориса здесь из-за задачи. Я забываю, что уже поняла ее. Благодаря ему я обнаружила, что могу преуспеть в логике. Я выдвигаю различные возражения, логично спорю, он воспринимает меня серьезно. Мне нравится спокойное "дерганье" моих слабых мыслей в море интеллекта. Я настолько поглощена своей сообразительностью, что даже совсем неожиданно забываю о своем теле. Простыня соскальзывает, и я вижу, как она падает. Тут же я убеждаю себя (лицемерно, конечно, но думаю об этом позже), что не заметила этого. Я собираюсь снова натянуть ее, но внезапно улавливаю новый оттенок в голосе Мориса. Мне кажется, речь его становится невнятной. Даже в полутьме я ощущаю на себе блуждание его глаз. Поэтому меняю тактику. Решившись, хотя и не без колебаний, я оставляю простыню там, где она находится - чтобы выяснить прежде всего, действительно ли он предпочитает большие белые титьки Сюзанны? Поймет ли он, что и у меня есть грудь? Кажется, он и впрямь так считает: вон даже читать стал быстрее, спотыкаясь чуть ли не на каждом слове. А я сейчас просто воплощенное спокойствие: лишь внимательно слежу за его пристальным взглядом, снова остановившемся на мне, - да, изучающе!
Я придвигаюсь ближе к Морису и, не колеблясь, кладу ему руку на плечо. Он вздрагивает. Его живот напрягается и выпячивается над голубыми брюками. Я вижу выпуклость и узнаю ее: однажды я уже почувствовала ее бедром во время танца на вечеринке по случаю дня рождения Сюзанны. Я знаю, что он больше не в состоянии контролировать ее. Я часто находилась в обществе ребят и знаю: иногда это с ними случается. И каждый раз я унижала их, дабы в другой раз они не терлись о меня. Моя рука опускается вниз по руке Мориса. Это, наверное, то, что можно было бы назвать лаской. Такое впервые со мной… Если он оставит мою руку, я буду продолжать? Как далеко я зайду? Когда наши пальцы соприкасаются, он с пренебрежительным смешком неуклюже убирает мою руку.
Если он думает, что своим смешком может принизить значение этого действия, то крупно ошибается. Правда, меня снова одолевают сомнения: теперь я в трудном положении. Но я решаюсь рискнуть дальше - и раздвигаю ноги. Смятая простыня все еще здесь и позволяет мне некоторый дрейф, обеспечивая линию отступления, но, однако, внезапно я сбрасываю ее с углубления между ног.
И вот Морис видит все, должен видеть, даже если бы в комнате было еще темнее. Если бы я была на месте Мориса, то была бы дико счастлива. Сколько раз мой взгляд останавливался на очертаниях мужских плавок или женского купальника, на декольте или на выпуклости под некоторыми брюками, даже не смея рассчитывать на большее?
Для него все по-другому, он мужчина, он знает, что делать. Если он не делает этого, то, видимо, только потому, что он не находит во мне ничего привлекательного. Наверное, он пока не думает обо мне как о женщине.
- Почему ты так странно на меня смотришь? - спрашиваю я.
- Ты не можешь здесь ничего разглядеть, - отвечает Морис. - А как я должен смотреть на тебя? На что я должен смотреть, Нея? Что ты имеешь в виду?
- Я ничего не имею в виду, но я вижу тебя, поэтому и ты определенно можешь меня видеть.
- Нея, давай вернемся к твоей задаче…
Я забираю у него учебник, беру его руку, горячую и дрожащую. Подношу к своему лицу, кладу на щеку и целую ладонь. Он как-то смешно на это реагирует неуклюжим движением. Я оставляю его руку в своей и тяну к себе, так что он весь повинуется мне, словно марионетка.
Кажется, он не понимает. Я думала, он все должен знать, но он не знает, напротив, можно подумать, что он хочет, чтобы решение принимала я. А почему бы и нет? Но я не знаю наверняка: кто же должен решать? Может быть, мужчина ожидает сигнала? Возможно, это какой-то тайный знак? Я слышала, что масоны делают специальный знак пальцем, при рукопожатии, так, может быть, здесь что-то похожее?
Итак, я притягиваю его руку и кладу ее себе на грудь. Ну вот, это решит исход дела: если ему все это совершенно безразлично, тогда, как я и боялась, с моими бугорками что-то не так, и для него я всего лишь маленькая девочка. Крошечный сосок тверд, как жемчуг, и его рука не просто лежит на нем, она шевелится. Теперь он поглаживает мою грудь, ведь он должен убедиться, что это на самом деле грудь. Он положил палец на затвердевший сосок - немного больно, на самом деле ничего хорошего - он давит слишком сильно, - но тогда он должен находить это приятным. Я не теряю времени даром и кладу другую его руку себе на грудь. Он начинает снова, но опять надавливает слишком сильно! Он больно захватывает мою кожу! Он… Я не знаю, чего он хочет. Но все равно странно. И все это - ласки?.. Я… как бы поточнее выразиться… Я совсем иначе представляла себе все это. Однако я решаюсь идти до конца.
- Закрой дверь, нам не должны помешать, - говорю я ему.
Он послушно встает и молча закрывает дверь.
- Так не пойдет, мама может зачем-то войти. Я не хочу, чтобы она помешала нам заниматься математикой. Может, ты вставишь ножку стула в дверную ручку, тогда она не сможет открыть дверь? Так я обычно делаю. Она не любит, когда я запираюсь, говорит, что в моем возрасте не следует закрываться. Она не понимает. Когда я работаю, я не хочу, чтобы кто-нибудь околачивался здесь. Иди сюда и сядь рядом со мной!
Морис повинуется. Он по-прежнему не произносит ни слова и садится на прежнее место. Если я снова о нем не позабочусь, он не шевельнется. Потому я снова беру его руку и направляю ее к моей груди и животу. Скоро мы проверим мою "секс эпил" (сексуальную привлекательность)! Я чрезвычайно счастлива, что темно. У меня появляется чувство, что мой пушистый холмик стал сверхтолстым. Я решительно сбрасываю с ног простыню и кладу руку Мориса туда, где обычно лежит моя. Он наконец начнет действовать напористо, ласкать, как ласкал Сюзанну? Но как же сказать ему об этом? Это… происходит не совсем так. Сначала он действует гораздо быстрее, его палец слишком тверд… А потом то, что он должен делать, именно то, что мужчина делает с женщиной. Ибо совершаемого им сейчас явно недостаточно для него, когда он находится с Сюзанной; поэтому то, что он делает со мной, не должно на этом закончиться. И возможно, несмотря на мою грудь и его руку… в этом случае, наверное, он действительно не воспринимает меня как женщину.
- Нет, Морис…
Он отпрянул.
- Но, Нея, я не имел в виду… Извини, я потерял голову!
- Нет, Морис, я не сержусь, совсем наоборот. Иди сюда.
Он подходит и садится рядом со мной. Я снова вижу вздутие в его брюках и вновь думаю, что, возможно, самое время мне показать пример. Я кладу свою руку на его бедро. Он не шевелится. Я трогаю выпуклость под ширинкой. Он остается неподвижным, как будто превратился в камень. Я немного паникую. Время идет. Отец скоро закончит просмотр своего сериала, у мамы появится какой-нибудь сумасшедший план, в осуществление которого она захочет вовлечь и меня, - нельзя терять ни секунды. Я расстегиваю ремень. Морис по-прежнему не двигается. Тяну вниз молнию. А это довольно сложно, ведь застежки-молнии вовсе не так просты, как вам кажется. И я опять чувствую там выпуклость. Его трусы имеют разрез спереди. Я просовываю туда руку - и вот он, как странно! На самом деле я и не представляла его себе таким! Твердым, громадным. Что он собирается им делать? Я не уверена… Поэтому говорю:
- Морис, пожалуйста, давай…
Он встает, спускает брюки, снимает туфли, затем трусы. Нижняя рубашка свисает до бедер. У него действительно не слишком красивые бедра - довольно узкие и длинные. Все же чудесные светлые волосы на его руках очень возбуждают меня. Не знаю почему, но эти замечательные светлые волосы на теле Мориса, равно как и его пристальный совиный взгляд, вызывают у меня желание поцеловать его и прижать к себе!
- Теперь ляг на меня.