Железобетонные конструкции испытывают большие напряжения от солнца. Над Москвой еще оно восходит, а в Останкино его давно ждут. У подножия ствола лучи отражаются в оптической трубе астрономического прибора. Прильнув к его окуляру, вижу почти в пятидесятикратном увеличении верхушку ствола, где развевается флаг, и башню, ощетинившуюся антеннами. Этим прибором проверяется вертикальность ствола.
На башню нацелен электронный оптический комплекс. На высоких бетонных столбах-основаниях укреплены приборы геодезической регистрационной системы, сконструированной под руководством профессора Сергея Елисеева специально для радиопередающей станции в Останкино.
В крыше павильона открываются иллюминаторы. В них, словно в рамке, видна башня. В разрывах туч, обнимающих ствол, смотрю, как вспыхивает яркая ртутная лампа, подвешенная на полукилометровой высоте. Она отражается в зеркале стекол и призм крохотной светящейся точкой. Малейшие ее колебания улавливаются и регистрируются. Один прибор измеряет движение по горизонтальной оси координат, другой – по вертикальной оси. Так составляется точный график перемещения точки ствола в пространстве. Когда однажды над Москвой пронесся ураган со скоростью ветра 35 метров в секунду, вершина башни прочертила в небе сложную траекторию. Ее крайние точки на графике напоминают созвездие Большой Медведицы.
Ураган такой силы бывает раз в сто лет, поэтому на память о нем составлен акт, удостоверяющий, что 21 апреля 1971 года в момент наблюдения амплитуда колебаний достигла максимальной величины – 3,5 метра. Это соответствует расчетным данным.
Конструктор башни Николай Васильевич Никитин в свойственной ему иронической манере говорил мне, что башня будет стоять на земле, пока не надоест людям.
– Она простоит пятьсот лет и больше, – утверждают наблюдатели.
Результаты всех наблюдений заносятся в журналы "Измерение амплитуды колебаний" и "Результаты геодезических измерений". Наблюдатели уверены, что заполненные цифрами и графиками страницы журналов заинтересуют инженеров XXI века. Здесь отражены точные сведения о поведении бетона и стали на больших высотах и при самых сильных нагрузках, собран опыт эксплуатации сверхвысотных сооружений.
С того момента, как восходит солнце, приборы измеряют процессы в самом стволе, регистрируют температуру в его толще по периметру и по высоте оболочки. Такие измерения проводятся в 300 точках бетонного исполина! Приборы отмечают сжатие и расширение бетона.
– Башня дышит, – говорят здесь. – Дыхание ее меняется от смены погоды, от смены времен года.
Исследования на башне ведут многие московские институты, цель у них одна – сохранить на века уникальное сооружение XX века. Провода сотен датчиков и термопар, обвивающие тело башни, сходятся внутри ствола в комнатах службы наблюдения. Много датчиков там, где ствол переходит в конус: тут конструкция принимает особенно большую нагрузку. Для суточных измерений выбирают дни с неустойчивой погодой, что дает возможность получить наиболее интересные результаты. При резкой смене температуры наружный слой бетона остывает и нагревается гораздо быстрее, чем внутренний. Это вызывает сжатие или расширение бетона. Оно достигает порой 70-80 микрон. Более учащенно башня дышит осенью, когда погода резко меняется и тепло внезапно сменяется холодом.
В это трудно поверить, когда видишь серую толщу бетона, кажущуюся непоколебимой, не подвластной капризам погоды. Внутри ствола по всей окружности свисают сверху донизу толстые стальные канаты, поблескивающие под светом электрических ламп жирным слоем пушечного масла. Они натянуты, как тугие струны: их не перерубить топором.
На канатах монтажники-высотники укрепляют датчики. Ими будут замерять натяжение стальной арматуры, которую предложил установить конструктор башни. Такие же датчики измеряют поведение стальной арматуры памятника "Мать-Родина" в Волгограде. Мне показали электронный прибор, чьи мелькающие цифры фиксируют колебания одного из 149 канатов. Это еще один вид измерений на Останкинской башне.
Большая часть наблюдений проводится автоматически – приборами. Но глаз человека незаменим. В мороз и зной монтажники и инженеры совершают восхождения по наружным конструкциям башни, высматривают, нет ли где коррозии, "выщелачивания" бетона.
Много в башне необыкновенного, но самое поразительное инженерное изобретение Николая Никитина – ее фундамент. Он представляет собой железобетонную десятиугольную плиту, заложенную почти у поверхности земли. Она несет на себе груз весом 55 тысяч тонн железобетона и стали. Как установили наблюдатели, фундамент дал осадку всего на 4 сантиметра. Об этом было доложено на международном конгрессе специалистов по фундаментам. Достижение феноменальное.
…Наступает вечер, но никто не покидает регистрационных комнат. Цикл наблюдений – суточный, значит, наблюдателям придется провести у приборов ночь. Последний замер, как и первый, в семь утра. Но уже завтра.
Все написанное здесь появилось в газете в 1967 году. Можете представить мое состояние, когда я увидел на голубом экране телевизора дым и огонь, рвавшийся из башни в день страшного пожара 2000 года, испытавшего ее на прочность. Когда передали, что рвутся расплавленные стальные тросы внутри бетонного стакана, мне стало жутко. Я представил, как падает на землю железобетонная громада, сокрушая все на своем пути.
Но обошлось. Катастрофа не случилась, потому что башню сделали умелые и самоотверженные люди, оставившие нам в наследство башню в Останкино.
Час на каланче. Сорок лет назад, в 1964 году, побывал я в старинной пожарной части Сокольников. Многое за эти годы там изменилось. Но пожарные из старинного дома не ушли, несут в нем службу, как прежде. Им посвящаю этот давний очерк.
В пейзаже Сокольников этот кирпичный дом под каланчой у станции метро выглядит таким неизменным, как деревья соседнего парка. Высокая башня покрыта куполом, похожим на каску пожарного. Если купол отшлифовать, он будет выглядеть, как зеркальная каска начальника караула, которая покоится на полке в ожидании боевой тревоги. Ныне только у начальника караула осталась сверкающая, нарядная каска с эмблемой. Среди дыма и копоти она помогает различить командира. У остальных пожарных каски выкрашены в темно-зеленый цвет.
У пожарных все как у солдат. Форма с погонами, боевая техника, казарма. И техника, и казарма – все в доме под каланчой, верном страже Сокольников. Прошло свыше века с тех пор, как по просьбе жителей района на собранные ими деньги, 1800 рублей, основали пожарную часть. 30 лошадей и 40 пожарных стали жить в ее каменных стенах среди деревянных домиков и улиц Сокольников. Брандмейстер и его команда с двумя бочками едва успевали выезжать на пожары. Дерево горело отлично…
Бывшая конюшня превращена давно в депо. Стоят в нем готовые сорваться с места в карьер сотни лошадиных сил, упрятанные в моторы красных машин. В любую минуту, в любую погоду готовы распахнуться ворота и выпустить под звуки сирен пожарный обоз, оснащенный генератором, турбиной, радиостанцией в придачу к традиционным лестницам и стволам.
Не спеша переступаю черту ворот, не зная, что эту линию задние колеса машины должны пересечь через 45 секунд после сигнала "Пожар". В Сокольнической части, случалось, успевали собраться и выезжали из депо за 32 секунды. Мне рассказал об этом молодой техник-лейтенант Вячеслав Деев – начальник караула, а по-старому – брандмейстер. Он же показал, как успевают одеться за 18 секунд. Взмах руки – каска на голове, в два приема натягивают брюки, куртку перебрасывают через голову, а спасательный пояс пристегивают на ходу. Попробовал я повторить обряд одевания, но не смог так быстро.
Дорога на каланчу ведет мимо дежурной части. Она похожа на красный уголок, спортивный клуб и зал ожидания. Под одной крышей стоят телевизор, брусья и кресла-диваны. Здесь учатся, отдыхают, ждут сигнала "Тревога". Рядом пульт связи. Все, что происходит в Москве, становится известно дежурному. Информируют по радио с центрального пульта "01". Я тоже услышал, как голос по радио сообщил:
– На проспекте Мира, 101 загорание ликвидировано в 17 часов 34 минуты.
Так постоянно что-нибудь да случается. Давний московский житель – пожар, теснимый камнем и железом, бетоном и стеклопластиком, по-прежнему напоминает о себе дымом и огнем. Его видели раньше других на вышке. Если отмерить по винтовой пожарной лестнице 101 ступень вверх – на тебя пахнет, как на чердаке, теплым, прогретым воздухом. Еще шаг, и его вытесняет свежий ветер. Каланча.
Выхожу на площадку под куполом, где стоит на вахте дозорный, человек старейшей московской профессии. В давние годы, завидев огонь, он рвал пожарную веревку – звонил в колокол. Сегодня колокола на каланче нет. Есть телефон, рядом с аппаратом в нише окошка башни лежит спасательная веревка, и на каланче может случиться пожар. Больше никакой техники. Пожарная каланча как заряженное ружье, которое раз в год стреляет.
Дозорный может стоять на вышке час, день, сутки, неделю, ничего не увидев. Но наступает минута, когда он замечает пожар; замечает, когда никто не видит этого, когда молчит телефон и никто не набирает на диске номер "01". Один вышковой срывает телефонную трубку и сообщает: "В северо-западном направлении, у дома возле парка, вижу сильный огонь".
Об этом событии записывали потом подробные сведения в "Исторический формуляр", вечно хранимый в части: "Рядовой Иван Рахманов обнаружил начинающийся пожар на мебельной фабрике (9-я Сокольническая, 18) в ранний предутренний час. Сообщений об этом пожаре не последовало. Пожар был успешно ликвидирован. Материальные ценности спасены. За бдительность вышковой награжден именными часами".
– Вышковой Рахманов, – представился мне бравый пожарный с обветренным лицом.
Это не тот Рахманов, что увековечен в "Историческом формуляре", а его родной брат – Алексей. Время он проверяет пока не по именным часам. Но горячих дел за годы службы случалось много. Сколько пожаров потушил – не считал. Сколько людей спас – помнит. Снял по веревке старика с верхнего этажа. И так каждый пожарный – кого-нибудь да спас. Не зря писал Гиляровский: "Каждый пожарный – герой!"
На часах 17.45. Дежурство на каланче длится два часа в любую погоду. Происшествий, пока там стою, нет. Но с утра "вороные" пожарной части три раза выезжали по тревоге: два загорания, один пожар. А сейчас – горизонт чист, картине, открывающейся с каланчи, может позавидовать любой художник. Москва видна во всех измерениях: в длину, ширину и высоту, во всем многообразии – в цвете и объеме.
Сквозь зеленый заслон Сокольников прорывается водяной фонтан и горбится сферический купол павильона выставки – это все, что видно за деревьями близкого парка. Зато город бросается в глаза, не таясь, играя всеми красками. Сверху их больше, в цвета домов вплетаются цвета крыш. Как в стереокино: плоские улицы выглядят объемными.
Во все четыре стороны с каланчи нацелены указатели: на запад и восток, на юг и север. Северный край застилает зеленая завеса парка и лесов. Профиль города на юге и западе прочертили шпили высоких зданий и радиомачт. На востоке силуэт проще: заводские трубы. Но со всех сторон над крышами качаются стрелы строительных кранов. Они хорошо видны в бинокль, оружие вышкового.
Его маршрут выверен точно по градусам. Весь путь равен 360 градусам. Четыре шага направо – и с севера дозорный попадал на восток, еще четыре шага – юг. Вот так за двенадцать шагов совершается кругосветное путешествие.
Как всякого, кто в пути, продувают вышкового ветры, секут дожди, засыпает снегом.
"Трудно приходилось этому "высокопоставленному" лицу в бурю-непогоду, особенно в мороз зимой, а летом еще труднее: солнце печет, да и пожары летом чаще, чем зимой, только жди, не зевай!" – писал о вышковом Владимир Гиляровский, великий репортер и почетный пожарный. И сегодня нелегко дозорному на высоком посту.
Два часа прошли. Вышковой Рахманов докладывает по телефону: "Все нормально". Пора с ним в обратный путь.
…Косые лучи солнца пробиваются по краям черной тучи, доставая до крыш. Налетел северный ветер, и теперь бьют по крышам косые струи дождя. А когда прошел ливень, крыши горят огнем, как зеркало, отражая в небе золото заходящего дня. Среди домов на востоке различаю в бинокль еще одну пожарную каланчу. Но она пуста. Вид с нее на Москву закрыли многоэтажные дома.
Пора в обратный путь. Винтовая лестница приводит вниз до второго этажа. С него на землю можно спуститься двумя путями – или по лестнице, или по шесту. Достопримечательность пожарных – стальной шест. Один его конец упирается в потолок дежурной части, другой ушел под пол, на первый этаж – в депо. Это лифт пожарных. Вверх на нем не подняться: шест отшлифован до блеска ногами и руками бойцов, но вниз спускаться – лучшего средства нет. Скорость спуска такая же, как у падающего камня!
Охватив шест ногами, камнем падают по тревоге со второго этажа вниз к машинам все, кто дежурит наверху. Только такой "лестнице" выдержать напор и движение людей, у которых в запасе 45 секунд. Съезжаю и я по шесту. Такую возможность предоставляют гостям из соседней школы. Мальчишки любят ходить в дом под каланчой, где нашли приют быстрота, мужество, отвага.
...Давно опустела каланча пожарной части. Никто наверх не поднимается. Нет больше романтической профессии вышкового. И Рахманов отслужил. Но пожарная часть в Сокольниках – как встарь, на страже города.
За огнем следят приборы, хотя и они порой бессильны, что всем доказал пожар в Манеже весной 2004 года. Тогда вспыхнула как порох деревянная крыша, и при тушении огня погибли двое пожарных, напомнив нам всем, что каждый пожарный – герой.
Если б я поэтом не был,
Я бы стал бы звездочетом…В. Маяковский
Звезды не опаздывают. В небесном хозяйстве все пронумеровано. Поколения наблюдателей исследовали самые темные закоулки своего необъятного дома и взяли на учет все. Не больше песчинки выглядит в астрономическую трубу звезда № 889, на моих глазах медленно проходящая через прицел инструмента, глядящего в небо.
Человек с карандашом и тетрадкой, находящийся у прибора, походит на бухгалтера, хотя на ногах его красуются полярные унты, одет он в меховую куртку, годную для зимовки в Антарктиде и для наблюдений в обсерватории на Воробьевых горах.
Чуть скрипнув, разъезжаются стены, образовав в потолке проем. Его мгновенно заполняет небо, усеянное звездами. Человек не поднимает головы. Перед глазами в тетради, разлинованной карандашом, он видит цифры. Они говорят о времени появления звезд, местонахождении и расстоянии до них. Тетрадь отражает небо. Времени остается только на то, чтобы заглянуть в страницы каталога звезд, взять показания и по ним нацелить трубу. Астроному не хватает времени смотреть на небо, как театральному администратору – успеть на премьеру.
Представление, которое развертывалось перед астрономом, случается в Москве не так уж и редко. Сто раз в год. Столько, сколько бывает ясных ночей, когда прихотливая московская погода разрывает занавес из туч, открывая вечное действо.
В нем участвуют одни звезды – разной величины. Выход их заранее определен. Имена отдельных звезд и созвездий известны всему миру: Полярная звезда, Марс, великолепная семерка Большой Медведицы… Другие – статисты, не имеющие названий. В одном все равны – роли без слов, хотя "звезда с звездою говорит".
Можно говорить и без слов: достаточно видеть мерцание сигнального фонаря. Звезды мерцают голубыми сигнальными огнями. Они говорят о времени и о себе. Я попытался подслушать их разговор в обсерватории Московского университета, где в месте скрещения двух проспектов за высокой оградой спрятались дома с башнями под куполами, форму позаимствовавшими у небесной сферы.
Под куполом все достижения техники: тончайшие приборы, механизмы, электронные системы, а также холод и тьма. Свет, правда, излучают ручной фонарик и крохотные лампы над столом наблюдателя. Тепло, даже то, что исходит в этот холодный мартовский вечер от рук, от дыхания, неутомимо отгоняет вентилятор, обдувающий корпус оптического прибора.
Нас двое – астроном Николай Сергеевич Блинов и я, разделивший с ним несколько часов вахты под куполом.
Пока небо не стемнело, астроном хотел коротко объяснить цель наблюдений. Но мне пришлось лишь смотреть за его работой и ловить короткие реплики. Сумерки надвинулись быстро, как будто потух свет в зрительном зале. Большими огнями – лампами запасных выходов – светят планеты. Я предвкушаю, что наступит минута, когда мне разрешат взглянуть на обремененную космическим кораблем Венеру, на красный красавец Марс…
– Марс – планета. С ней мы дела не имеем,– замечает, между прочим, астроном.
Он имеет дело со звездами, которые даже в самый мощный телескоп выглядят точками. Невооруженным глазом разглядеть их на небе часто вообще невозможно.
В темноте я приблизился к оптической трубе.
– Не наступите на меридиан,– шутя, говорит астроном.
Шаг – и я стою над Московским меридианом. Можно было бы даже измерить местонахождение правой и левой ступни относительно проходящей здесь географической линии, известной под координатами 37 градусов 34 секунды.
Московский меридиан, переместившийся на Воробьевы горы после того, как обсерватория переехала сюда с Пресни, точно высчитан Блиновым и его коллегой Григорием Пильником в 1958 году. С тех пор он служит астрономам, всем, кто живет на земле, сверяет часы по московскому времени.
Переведя взгляд с ручных часов на небо, я вижу необъятный циферблат, где цифры заменяют звезды, а стрелкой этих довольно точных часов служит Московский меридиан. Стрелка приводится в движение мощным механизмом, вращающим ее вместе с Землей. Она описывает за сутки круг по небесному циферблату с нанесенными на него неподвижными светящимися знаками – звездами.
Но, прильнув к объективу прибора, я вижу все наоборот. Стрелка (обозначавшая в прицеле меридиан) стоит неподвижно, а к ней неумолимо приближается цифра – звезда за № 1010, как уточнил Николай Сергеевич, заглянув в свою тетрадь. И у Полярной звезды, и у всех безымянных звезд есть свои номера…
В те секунды, пока я смотрю, как звезда № 1010 приближается к меридиану, ее движения фиксируются аппаратом, на пленку которого попадает свет далекой звезды. Глаз заменил объектив. Тридцать раз регистрировался момент приближения и удаления звезды от меридиана, чтобы потом получить среднюю величину – время встречи звезды с Московским меридианом.
Звезды не опаздывают. Не спешат и не отстают, не в пример нашим многочисленным часам на руках, стенах и башнях. Но Земля вертится, если хотите знать, с фокусами: меняет скорость движения на тысячную долю секунды в сутки.
И астрономы, часовые мастера планеты, как все часовых дел мастера, имеют дело с тем, что их механизм спешит или отстает, хотя он с бесконечным заводом.
Земля спешит и отстает, как обыкновенные ходики, на величину, различимую в обсерваториях. И не имея возможности починить свой механизм, астрономы следят за его отклонениями, сверяют ход с эталонами.
Эталонные часы идут рядом, под крышей главного здания обсерватории, где светло и тепло. Они способны идти с высокой точностью. Но этой точности мало… Часы, чьи сигналы (два длинных и один короткий) мы много лет слышали по Московскому радио, молчат в эфире. Их слышно лишь в комнате обсерватории. По радио звучат шесть сигналов атомных часов.