Дети Гамельна. Ярчуки - Рагимов Михаил Олегович 15 стр.


Мирослав молча развел руками. На всяк роток не накинешь платок. Вон месяц пройдёт, и даже те, кто беднягу Магнусса сейчас на мешковину укладывают, станут рассказывать про целый курень иноземцев, которых неведомые враги насмерть шомполами в ухи перетыкали, и после душегубства окаянного в сраки побитым павлинячьи перья повставляли, точь-в- точь такие же как у "атамано-гетьмана". Такова натура человеческая, и ничем её изменишь…

- Ну то понимаю, что брехни куда больше, чем правды, - продолжил запорожец. - И что вы не по своей воле у нас остановились.

- Завтра дальше пойдем с утра, - сказал Мирослав.

- Не с утра, - тряхнул чубом-оселедцем запорожец. - А после того, как парня своего по правильному похороните. Сумеете?

- Дрова нужны.

- Жжёте? - понимающе кивнул запорожец. - Только у нас монастыри разные, по-людски похоронить положено.

- Да куда ж мы денемся, раз положено.

- От это ты очень верно говоришь, никуда вы не денетесь…

***

Никто никуда, и вправду, деваться и не собирался. Занесли полуобезглавленного товарища в пустой по летнему времени дровник, где только малые щепочки по углам остались. До утра оставили. Среди ночи могилу копать - последняя забава. Оно и лопату хрен найдёшь, да и ошибешься на чуток, а там снова обиженный покойник из домовины полезет. Не, лучше обождать.

Благо и выпить осталось, и закусить. Выпили молча, чуть ли не по полкружки выплеснув поминания ради. Немедля повторили, в память о лихом кавалеристе. Товарищей терять для наёмника дело привычное. Без такого поворота бывалый боец и жизнь свою помыслить не может. Сам живой, так и пей, пока пьётся! Давешнего веселья, конечно, уже было не вернуть - хороший человек погиб. Хоть и сугубо по глупости.

Ну а, выпив по третьей, песню затянули, к которой и селянки присоединились. Слов-то те не знали, конечно, но о чем поётся, и так понятно…

Мирослав осоловело посмотрел на причудливый узор, украшавший глиняный бок кружки. В голове шумело, мысли спотыкались, оттаптывая друг другу лапы. Завтра хоронить Магнусса и как-то переправляться на другой берег… Капитан обвел взглядом сарай. Пьянка сходила на нет - парни расползались по углам, чаще не в одиночку

Тёплая ладонь коснулась щеки. Мирослав вздрогнул от неожиданности. Оказывается, пока он глубокомысленно разглядывал кружки, к нему подсела одна из селянок, стройная, черноволосая, до сердечной боли похожая на ту, что отказалась покинуть свой лес…

- Да шо ж ты такой смурный, осавул? Сыдышь, будто жабов объелся…

- Ну вас всех, - буркнул капитан и вышел во двор. Оно и продышаться полезно, и до конюшни пройтись, глянуть, не пирует ли там какой вервольф-вовкулака.

Выяснилось, что лошади находятся под надёжной охраной. Даже удвоенной. Капитан, приблизившись к кривому навесу, изображавшему здесь конюшню, расслышал тихий разговор - собеседников, притулившихся в сухом месте у столба, видно не было, но догадаться, кто там таится, труда не составляло. На этакой чудовищной смеси языков даже в этом приречном вавилоне мало кто общался. Испанские, русские, польские, греческие словечки…

- Ежели по доброму, так отчего же нет? А то лапами да вовсе походя, - сетовал бархатный, дивно приятный женский голос. - Вроде ж благовоспитанный пан, не чумак какой-то. А лезет, как к гулящей, прости Господи! Обидно же мне! И сметану жалко…

- Жалко, очень жалко, - соглашался Угальде.

- Так отчистился хоть? Несуразно вышло. Камзол-то хороший, ворот с кружавчиками. Надо бы постирать.

- Дорога, сеньорита. Долгая дорога, - невпопад, но печально и убедительно оправдывался лейтенант.

- Вот то печаль, что дорога, - вздыхала неведомая красавица. - Ездите, ездите, нелёгкой смерти ищите.

- Судьба солдата, сеньорита…

- Да какая там синь-рита. Простые мы, хуторские. На той стороне, у Новой Магдаленовки хутор. Живем потихоньку, батюшка уж не тот стал, братов у Пилявцев ляхи порубали, пришлось мне хозяйствовать. Ничего, восемь дворов, а слухают. А отчего ж не слухать, я женщина добросердечная, но ежели что… вот они у меня где!

- Дивная ручка у вас, душистая, а уж чистая как…

- Ой… - сказала хуторянка, которой, видимо, не так часто целовали руку.

- Так как же ваше имя, прекрасная пейзанка? - продолжил осаду лейтенант.

- Та шо ж за сквернословство? Горпына я.

- О! Древний род шкифских гарпий? Я так и думал - эти точёные, дерзкие черты лица, этот носик, эти маленькие летучие ушки…

- Ой… Экий вы неугомонный лыцарь… - промурлыкала млеющая хуторянка.

Видимо, собеседники на что-то слегка отвлеклись, ибо речи их пошли окончательно невпопад.

- Святым Христофором клянусь - вы истинное сокровище здешних краёв! Гарпин, я потрясен всем сердцем и душой…

- Божешьтымой, отчего чернявенькие непременно этакие подходчивые…

- Гарпин, если я осмелюсь предложить, не оскорбит ли сеньориту…

- Ой, да шо ж он не по-людски бормочет? Да поняла, поняла… Шо ж с тобою, таким усатеньким, делать? Пойдем, там сено и укромно, спят уж все…

Шаги удалились, взволнованно хлюпнув по лужам. Мирослав усмехнулся. Одни ждут погребенья, другие жить спешат. Запомнит Диего ожидание переправы - здешние крылатые Горпыны так легко не забываются.

Постояв еще немного, капитан вернулся в сарай. Где его всё же дождалась стройная и черноволосая…

***

Магнусс, переодетый в единственную чистую и целую рубаху, найденную в его мешке, лежал на распоротом мешке в тени кустов - дожидался, пока могилу отроют и домовину принесут.

И лопаты, и домовина - всё нашлось быстро, даже особых денег платить не пришлось. Наконец, Йозеф со Збыхом вывалили из ямы последние комья, выбрались наружу. Могильщики отдувались, оценивали подготовленный товарищу последний приют, жадно пили холодный квас. Земля тут была пополам с камнями, копалась тяжело. Но не к его же убийцам жертву подселять?..

Что за могилы на том заброшенном погосте, где финна убили, Мирослав так и не допытался. Местные сразу замолкали испуганно, а вчерашний запорожец, что с раннего утра припёрся за похоронами приглядеть, только хмыкнул многозначно, мол, надо оно тебе? Кого надо, того и прикопали, да и давно то было. Ты отсюда сгинешь скоро, а нам тут жить. Капитан намёк понял и больше вопросами не тревожил.

Финна втиснули в домовину, прикрыли разодранную глотку куском чистого полотнища. Котодрал хотел было вложить в мёртвые ладони рукоять палаша, но Мирослав не позволил, перехватив недобрый взгляд запорожца, что тенью слонялся вокруг…

Когда могилу засыпали, и в изголовье встал крест, сколоченный чуть кривовато, но надёжно, запорожец, попыхивая трубкой, подошёл поближе. Испуганно расступились посполитые, что поприходили в расчете на дармовое поминальное угощение. Казак молча сунул Мирославу в руки плотницкий топор и длинный, тщательно обструганный кол. Кивнул на свежий холм, с которого еще ссыпались комочки. Капитан, так же ни слова не произнеся, подошёл к могиле, воткнул в рыхлую землю острый конец, надавил посильнее, почувствовал, как заточенная осина уперлась в доски. Запорожец размашисто перекрестил могильный холм, обильно плесканул из вынутой из-за пазухи фляжки чем-то зеленоватым, но на запах больше схожим с горилкой. Видать, настойка какая-то.

- Что стал? Бей!

Мирослав с силой ударил обухом по колу. Странное дело, но как лопнула доска, услышали все, несмотря на то, что порядочной глубины могила отрыта. Кто-то громко ойкнул в стороне. Капитан врезал еще раз, кол, провалившись, достиг мягкого. Громко выругавшись, Мирослав бил и бил, вкладывая всю свою злость. Из-под кола, вколоченного чуть ли не под срез, брызнула струйка крови. Тоненькая, будто змейка только-только из яйца вылупившаяся…

Глава 8. О тяжкостях воровства и иных непозволительных греховностях

Зябко и нехорошо дорожное утро, сулящее хмарый серый день. Чуть подсохли косматые травы вдоль узкого размокшего шляха, зябко вздрагивают преогромные лужи, затопившие колеи, трепещет на ветерке листва понурого придорожного гая, где, накликая недоброе путникам, хрипит-каркает на ветви дряхлая, растрёпанная ворона. А уж не так и ранен тот утренний час! Должны вовсю сиять лучи пробудившегося Солнца, выжигать те распроклятые лужи, сушить твердь земную да вселять радость и умиротворение в души путников. Где там! Клубится на горизонте мрачное варево дождевых туч, сулит новый заунывный дождь. Чавкают копыта, тяжко шлёпаются с колес шматы дорожной грязи, едва движется карета - лошади заморенные, словно день напролет влачили свой груз тяжкий и скорбный.

***

Хома встряхнул вожжами, ободряя загрустивших лошадок, и оглянулся - не, на месте скорбный груз. Встряхивался и укачивался пан лях в своей медовой домовине - гроб поставили поперёк запяток, прижали сундуком и прочей поклажей, увязали на совесть. Не-не, не должен утеряться.

- Зато мух нет, - заметил новоявленный кучер, ёжась под куцым кожушком-безрукавом, напяленным поверх новой свитки, что слегка портило красу одежды, но согревало поясницу.

- Это верно, - признал Анчес, не без зависти косясь на обновку сотоварища. - А что, пан Хома, уж не было ли там еще какой теплой одежонки? Помнится, висело на гвозде даже вовсе рядом с этим кудлатым сокровищем, что-то такое навроде кунтуша?

- То вовсе не кунтуш, а и вовсе и бабское тряпье, - указал очевидную глупость гишпанского предположения Хома. - Большой грех, пане Анч, брать чужое добро, кое с ясной очевидностью тебе не потребно.

- Да что ему, шинкарю, станется, - проворчал гишпанец. - А в кожухе, небось, и блохи есть?

- С чего им там быть? Не измышляйте пакости понапрасну, пане Анч.

- Непременно должны быть. По духу замечается!

- Вот до чего поганый у тебя язык! - рассердился Хома. - Истинно московитский. Ну, истинно как та поганая ворона. "Кар" да "кар"!

По правде говоря, что-то уже куснуло под казацкие рёбра, да этак злобно, что у Хомы аж зубы клацнули.

Изнутри кареты коротко стукнули в оконце. Гайдуки переглянулись - ведьма прибывала в весьма дурном настроении, подняла слуг на рассвете, выперла на конюшню. Лучше помалкивать - нашлёт удушку, так и сверзишься с козел в грязь.

Эх, куда ты катишь, ляшская карета, по зыбучему безымянному шляху? К Днепру ли, иль далее, аж за великую реку? В раздольные ли степи, или к славному городу Чигирину? Кто знает. Молчит клятая ведьма, словно воды в рот набрала. Вот же дура-баба…

Хома припомнил, что ежели в Киев заворачивать, то надлежит некоторые улицы обходить. Очень даже могут попомнить там Хому Сирка, поскольку…

Гишпанец пхнул локтем:

- Глянь, а то кто будет?

Зоркий Анчес углядел десяток всадников, что сгрудились чуть в стороне от дороги. Добрые кони, яркие пятна жупанов и кунтушей, сабли, пистоли, иной воинственный блеск…

- Э, брат, да то вовсе нехорошо! Стукни хозяйке. Пани Фиотия, вляпаемся нынче, по самисеньки оба!

Ведьма и сама выглянула. Нахмурилась из-под замысловатой шляпки и приказала:

- Правь ровно. И выи гните пониже, варвары, пока хребты целы…

Хома и сам понимал, что поздно разворачивать неуклюжую карету. Только хуже будет. Пара верховых двинулась к дороге. Определенно, хлопцы пана Лащинского.

Знаменит бывал пан Тадзеуш Лащинский по прозвищу Лащ Другий далеко окрест Пришеба, считай, до самых Пятихаток известен. Ещё славнее был его достойный родич, Самуил Лащ - Тучапский - этакий богомерзкий выродок, что сам пан круль Владислав плевался, имя то услыхав. Но старый хоть помер, а этот живёхонек, и всё норовит родича в мерзостях перещеголять, да так, чтобы и про него в Варшаве судачили…

Хома закряхтел. Встречаться с Лащами не доводилось, да и охоты никакой не имелось. Одни Лисянки вспомнить, где Самуиловы хлопцы, "в пекле рождённые", всё местечко вырезали - сразу тоскливо становится. Выходит, не к Киеву, а к неприятности путники прикатили. Вот тебе и ведьма. Предусмотреть такой малости не смогла, чёртова баба!

- Эй, стой, бисово племя! - загорланил издали один из спускающихся наперерез всадников. - Куды разогналися? Ну-ка, подорожную кажи!

Хома пытался объяснить, что не просто так ехали, а с дозволения и по панской надобности, сугубо благородные люди, опять же, герб на дверце… Да куда там - кончик сабли-ордынки мелькал у носа, наглые хлопцы крыли кучера пёсьей кровью и тупым кацапом, велели к ясновельможному пану на коленях бежать. Легковесного Анча сдёрнули с козел, макнули в грязь. Проклятая ведьма, как нарочно, дохлой мышью в карете затаилась…

… Гайдуки, оскальзываясь на мокрой траве, рысью взбежали на пригорок, где пестрела группа пышных всадников.

- Запросто рубанет, живоглот, - проскулил кобельер.

- Не, не срубит. Не по нашей добродетели такое жизнеокончание будет, - возразил Хома. - Повесить, это с легкостью. Вон и удавка готова…

Петля перекинутой через ветвь верёвки, действительно, с недоброй готовностью покачивалась. Надлежало что-то предпринять, поскольку на пани Фиотию (шоб ей кишки повыдавило) надежды не имелось.

- Ясновельможный пан Лащинский! - завопил Хома, срывая с себя шапку и обращаясь к самому яркому малиновому пятну, что расселось в седле с особою, истинно панской лихозадостью. - Счастье-то какое! А в треклятом Пришебе болтают "не знаем, да не знаем, где пан Лащинский"…

- О чем лает свинюк холопий? - спросил у своей лошади молодой всадник. - Взять его, пёсьего собака, за рёбра…

Несколько всадников соскочили с сёдел, но благоразумный Хома уже свалился на колени, и принялся долбить лбом землю, вбивая истовые поклоны. Всё равно пхнули кулаком в шею, выдрали из-за кушака пистолеты…

- Кто таковы? Уж не злодеи ли? - не глядя на ничтожных, молвил красавец пан Лащинский.

Хома поспешно принялся излагать про занедужившего пана-хозяина, о тщетных усилиях пришебских лекарей и горестной кончине болящего. Пан Лащ слушал как-то рассеянно, глядел поверх - то ли от немыслимого врожденного благородства, то ли оттого, что на дороге что-то происходило.

Живописуя бедственный случай, Хома подумал, что пан Лащ не из особых мудрецов. Да и не особо пышен, по правде-то говоря. Богатый кафтан в пятнах, винных да масляных, усы длинные, но до того реденькие, будто для нарочного смеха те чахлые белёсые волосинки на губу пришлёпали. Молод, тощ, а глаза пучит, словно жаба. В мешки, что под ясновельможными очами отвисают, будто репы напихали. Сразу видать, закладывает пан зацный, будто и не в себя. Конь богатый, черпак расшитый, но такой грязный, будто на нем свиньи валялись.

- Сколько годов сироте-то? - не особо впопад оборвал слушанье щемяще-печальной повести пан Лащинский.

И он, и вся челядь пялились на дорогу, будто на ней невесть что выросло.

- Так весьма юна панночка, - признал Хома, украдкой оглядываясь.

Так оно и есть, стояла у обляпанной грязью дверцы безутешная сирота - этаким ангельским лучиком: стройная как лозинка, изящная как турецкий кувшинчик, в коих розовое масло торгуют. Придерживала над грязью юбки и этак заманчиво придерживала, что и без зуда всяких там благовоний на панночку Хелену любой жук безумно устремится.

- Не дело вам так ехать, - хрипло вынес приговор ясновельможный пан Лащинский. - Помянуть покойника надлежит, выждать, пока дорога высохнет. В Пришеб едем!

- Так пан-покойный в гробу-то стухнет, - сдуру подал голос Анчес.

Свистнула плетка-тройчатка, взвыл кобельер, крякнул Хома, которому тоже досталось - ничего, кожух спину малость прикрыл, не только блохи в нем таятся, но и польза немалая.

- Заворачивай, я сказал, - благородно оттопырил нижнюю губу пан Тадзеуш и тронул коня, направляясь к дороге. Двинулись следом лихие всадники-сердюки.

Хома поднялся с промокших колен и живо устремился к экипажу. Тут припозднишься, снова плеть по плечам погуляет. Рядом бежал Анчес, сквернословил шепотом.

- Ты, дурень, чего слово ему поперёк сказал? Спина зачесалась? - попенял Хома.

- Так нельзя нам в город вертаться, - проскулил гишпанец.

- Ну, можешь и здесь остаться, дурень, - намекнул Хома.

На ветвях вяза всё ещё покачивалась забытая сердюками петля. Известное дело: любят паны от скуки первому встречному суровый приговор вынести да над землей за шею приподнять. Края тут простые, гишпанских машкорадов да наглийских театров вовек не сыщешь. Самочинные развлечения панам привычны, беса им в душу. Мало их Хмель порубал, ох, мало! Под корень надо было ту паскудную породу вывести!

Назад Дальше