Сестрина письма Воронцов не дочитал, аккуратно свернул его и положил в общую стопку. То, о чём Варя сообщала дальше, он уже знал наизусть. Значит, отец с Иваном пропали без вести. Без вести… Воронцов знал, кого относили к этой категории выбывших из списочного состава. Он и сам мог числиться среди пропавших без вести. И на него могли прислать матери в Подлесное такое же извещение, как на отца и на Ивана… А Любка погибла. Нет больше Любы. Нет той девочки из его деревенской юности, пахнущей речкой, пересушенным знойным сеном и сумерками шалаша. Война постепенно отнимала у него то дорогое, без чего потом, если он уцелеет в этом аду, жить будет очень тяжело…
В полночь на участке его взвода выходит разведгруппа. Ушла она прошлой ночью, когда здесь стоял стрелковый батальон. И вот теперь её ждали назад. Встречать полковую разведку пришли два офицера из штаба полка: ПНШ по разведке старший лейтенант Белых и какой-то капитан. Помощника начальника штаба по разведке Воронцов знал. Белых часто бывал в роте. Несколько раз штрафники организовывали прикрытие уходивших за линию фронта и выходивших назад групп. Сидели на нейтралке под миномётным огнём, имитировали атаку, а тем временем на соседнем участке сапёры резали проволоку и пропускали вперёд разведчиков. Появление старшего лейтенанта в их траншее, как правило, ничего доброго не предвещало. Но теперь группа возвращалась. И возвращалась тихо. Капитан же, судя по красному канту на погонах и артиллерийским эмблемам, был из пушкарей. Правда, ни в своём дивизионе, ни в артполку, приданном дивизии, Воронцов его ни разу не видел.
Разведчик и артиллерист сидели в блиндаже и играли в карты. Ждали нужного часа. В полночь разведка должна возвращаться. Воронцову приказано поднять взвод по тревоге. Не дай бог, разведчики на выходе завяжут бой. Тогда, согласно приказу, придётся атаковать. Сапёры уже сделали несколько проходов в минных полях и вернулись, оставив возле проволочных заграждений двух человек – встречающих. Их прикрывал расчёт дежурного пулемёта. Барышев устроил свой "максим" под днищем сгоревшего немецкого танка. Танк стоял метрах в пятнадцати позади траншеи, на взгорочке, словно не осилил этот незначительный подъём. Сожгли его здесь давно, судя по рыжему налёту ржавчины, обметавшей искорёженные катки и пробитую в нескольких местах башню, недели две назад, ещё до дождей. Работа артиллеристов. Провалы входных отверстий от болванок калибра семидесяти шести, не меньше. Рванула боеукладка и горючее. Бронелисты, защищавшие гусеницы, раздуло. Башню вывернуло, она съехала с погонов, завалившись набок, но вниз не упала, упёрлась длинным стволом в землю. Это была уже новая конструкция T-IV: длинный ствол семидесятипятимиллиметровой пушки, которая легко пробивала лобовую броню до ста миллиметров, и нашу "тридцатьчетвёрку" в поединке с ним, как рассказывали танкисты, спасало только то, что броня на ней лежала наклонно. Даже гусеницы на новом немецком танке, как показалось Воронцову, были пошире. Нигде раньше он такие танки ещё не встречал. Защитные экраны, исклёванные пулями бронебоек, деформировались от высокой температуры и торчали теперь в стороны нелепыми и ненужными крыльями. В некоторых местах пятимиллиметровые листы были прошиты насквозь. Бронебойщики сразу сообразили, что по каткам через экраны бить бесполезно. Лобовая броня тоже усиленная, так что в лоб новый Т-IV, тем более с дальней дистанции, брали не все пушки. Этот танк уже мог на равных тягаться с нашим Т-34.
Вот под этой зверюгой и отрыл свой окоп пулемётный расчёт. И теперь Барышев, его второй номер Грачевский и подносчик Усов спали по очереди. На пулемётчиков в стрелковом взводе всегда особая надежда. Положение их в обороне роты, а значит, и в окопах, тоже особое. Во всяком случае, в караул их не назначали.
Воронцов перебрал все письма, которые он получил за последние полгода, снова перетянул их льняным шпагатом и сунул в полевую сумку. Среди писем было и письмо от матери Степана. Его он никогда не перечитывал…
Немцы бросали осветительные ракеты. Угловатые тени скользили по брустверу траншеи, заползали в ячейки, озаряли бледные лица бойцов, оружие, сброшенные каски, ряды гранат и котелков в аккуратно вырезанных нишах. Бойцы в последнее время спали на открытом воздухе. Ночи стояли тёплые. Земля нагрелась так, что хранила тепло до утра. Душных и сырых землянок избегали ещё и потому, что в роте началась малярия. Весной насиделись в воде, намоклись в болотах, а потом, когда выбили немцев с высот и выбрались наконец на сухое, зарядили дожди.
Немецкий пулемёт давал длинную очередь через каждые двадцать минут. Секунда в секунду. Иногда мог задержаться. Но ненадолго, не больше девяти секунд – пока горит ракета. Ракета гасла, над минными полями, обрамлёнными двумя траншеями, зависала густая темень июльской ночи, и тут Schpandeu начинал выводить свою торопливую, заученную трель. Пулемётчик, явно бывалый солдат, отстреливал примерно одинаковое количество патронов. Но не всегда, отстрелявшись, выпускал из рук приклад и рукоятку МГ, иногда, выждав несколько секунд, он делал две-три повторные очереди. Пули уходили точно туда же, где несколько секунд назад исчезла основная очередь.
Воронцов впервые встречал такое. Не пулемётчик, а злой философ. Немец, сидевший на той стороне, словно чувствовал что-то неладное. На войне такое бывает. Над окопами, на той и другой стороне, словно невидимая копоть, поднимается и проникает в самую душу психоз – своеобразное предчувствие ужаса. И начиналась хаотичная пальба с двух сторон. Потом всё так же резко прекращалось. Даже дежурные пулемёты какое-то время воздерживались от пальбы.
Вышли из землянки и Белых с артиллеристом.
– Какая сволочь, – сказал тихо Белых, – даёт повторную очередь. К такому не приноровишься.
– Да, – ответил ему капитан-артиллерист, – будто нарочно… Именно в эту ночь и именно здесь… Может, миномётчиков попросить – по парочке мин на ствол?..
– Не надо. Нашумим. Они там сразу все на бруствера высыпят. "Фонари" повесят. Пусть стреляет, гад. Ребята в группе опытные. Васинцев в этот раз сам повёл. – Белых прислушался. – Дело хреновое. Будто чувствует.
– Или просто такой осторожный.
Воронцов продолжал лежать на ящиках, слушал ночь, храп своих бойцов, разговор старшего лейтенанта Белых и артиллериста, крик коростеля в низинке и думал вот о чём. На этом участке фронта, куда их две недели назад подвели, потом несколько раз перебрасывали с места на место, но в бой так и не вводили, явно что-то затевалось. Что-то большое, быть может, такое, что решит ход всех событий, на всех фронтах. И то, что не сегодня завтра произойдёт, решительно изменит и их судьбы, и тысяч, десятков и сотен тысяч других солдат и офицеров, занявших свои позиции в окопах первой, второй и других линий, сосредоточенных в лесах, оврагах и деревушках ближнего тыла. Изменится и судьба Саньки Воронцова, младшего лейтенанта и командира первого взвода отдельной штрафной роты.
Ракета истаяла над арматурой колючей проволоки. Никого и ничего она там не разглядела, ни единого нового предмета, ни движения. И тут же прогрохотала очередь.
Воронцов знал пулемёт этой конструкции, его технические параметры и боевые качества. Недавно у немцев появилась новая его модификация. МГ-42. Из него он тоже стрелял. Полегче и попроще своего предшественника МГ-34.
Очередь снова не слишком длинная, но и не короткая. Двенадцать-тринадцать патронов. Трассирующие заряжены по схеме: одна через три-четыре. Так заряжал для ночной стрельбы и расчёт Барышева. Всегда можешь понять, куда уходит твоя очередь, чтобы, если есть необходимость, тут же скорректировать или перенести огонь на другую цель.
И в это время офицеров, сидевших в соседнем окопчике и наблюдавших за передовой, будто взрывной волной смахнуло с бруствера.
– Тебя что, задело? – послышался испуганный голос Белых.
– Да нет, землёй секануло…
– Как же не задело? Смотри, кровь…
– Где? На щеке? Вот гад.
– Давай санинструктора разбужу. Перевяжет.
– Брось. Чепуха. Сейчас перестанет.
Офицеры сдержанно засмеялись.
– Ещё бы пару сантиметров и – ку-ку…
– Давай, зови их взводного. Пора. Пусть поднимает людей.
Воронцов не стал ждать, когда за ним придут или окликнут. Встал, скрипнув ящиками, застегнул пуговицы гимнастёрки и, на ходу затягивая потуже ремень, пошёл к офицерам.
– Поднимай своих гвардейцев, младший лейтенант, – сказал ему Белых, и в том, как старший лейтенант произнёс "своих гвардейцев", Воронцову послышалась едва скрытая ирония.
Штрафников на передовой звали "гвардия наоборот". Именно это и почувствовал Воронцов в тоне, каким ПНШ по разведке отдал свой приказ.
Воронцов окликнул часового. Тот подошёл.
– Голиков, поднимай второе и третье отделения. И Сороковетова – ко мне живо.
– Есть.
Через минуту тридцать шесть бойцов стояли перед взводным в траншее и ждали его приказа.
– Товарищи бойцы, – начал Воронцов. – Слушай боевой приказ. С той стороны на нашем участке возвращается наша разведка. С минуты на минуту она будет здесь. Если противник её обнаружит и завяжется бой, мы должны, имитируя атаку, подняться и дойти до рубежа немецкой линии проволочных заграждений. Назад поворачиваем по сигналу "зелёная ракета". Раненых подбираем на обратном пути. В бой пойдём ограниченными силами. Второе отделение – ориентир водонапорная башня. Третье – ориентир угол леса.
– На пулемёт?
– Да, Лыков, на пулемёт. Вместе пойдём.
Обычно Лыков или кто-нибудь из ватаги блатняков затевал пререкания, и унять их стоило немалых трудов. Но на этот раз прямой ответ Воронцова, похоже, отбил охоту Лыкова поговорить на тему предстоящей операции. Дальше вопроса о пулемёте дело не пошло.
По шеренге пробежал ропот и стих. Лыков, задавший вопрос, был из блатных. Пришёл во взвод с недавним пополнением. Ночная пробежка на пулемёт за несколько часов до общей атаки… Блатняков это обстоятельство удручало. Похоже, такой поворот событий нарушал их планы. Какие? Вот уж везло Воронцову на это племя! Но как раз именно опыт общения с ними и помогал.
– Сороковетов! Емельянов! Тарченко! Ко мне!
Сороковетов получил три месяца штрафной роты за то, что ударил перед строем командира миномётной роты, капитана. Невысокого роста, жилистый, как можжевёловый сучок, взгляд с прищуром, он, казалось, смотрел на окружающий мир с некой опаской. С недоверием он отнёсся и к тому, что взводный предложил ему быть миномётчиком. Но потом привык и должность свою исполнял исправно.
Месяц назад, когда стояли ещё под Жиздрой, рота атаковала одну деревушку, примыкавшую к железнодорожной станции. Первый взвод, обойдя с тыла окопавшихся среди домов немецких пехотинцев, неожиданно наскочил на миномётную батарею, замаскированную в перелеске. Штрафники с ходу сбили боевое охранение, забросали миномётчиков гранатами, оставшихся в живых добили штыками и сапёрными лопатками. Когда разбирали трофеи, обнаружили несколько совершенно исправных миномётов и большой запас мин. После боя все миномёты сдали на склад трофеев. Но один оставили. Из него они буквально через полчаса обстреливали немецкие окопы в окружённой со всех сторон деревне. Три пулемёта не давали штрафникам зацепиться за крайние дворы и риги. Бойцы залегли. Раненые отползали к лесу. Мёртвые в помощи уже не нуждались. Капитан Солодовников метался по опушке леса, мотал над головой своим "ТТ", угрожая залёгшим штрафникам последним. Но поднять их невозможно было никакой силой.
И тогда Сороковетов, прищурившись в сторону деревни, сказал Воронцову:
– Я уделаю их, товарищ младший лейтенант. Мне надо три десятка мин и двоих хлопцев в подмогу. Остальное – дело техники.
Пулемёт – оружие хорошее. Бывали случаи, когда один пулемётный расчёт, занимаемый выгодную позицию, держал роту. Чуть поднялись – хорошая очередь, и снова пять-шесть убитых, а остальные – носом в землю. Но у пулемёта есть на войне страшный враг – миномёт.
Немцы закрепились в той деревне основательно. Пулемётные расчёты укрывались за стенками, выложенными из мешков, наполненных песком. С внешней стороны, для прочности и маскировки, стенки были обложены дёрном. Настильным огнём, а значит, ни пулей, ни снарядом такую крепость не возьмёшь.
Миномёт торопливо установили на опушке. Сороковетов сделал пару пристрелочных и тут же заполучил в ответ длинную прицельную очередь. Одного из подносчиков сразу наповал.
Опустили миномёт в лощину. На дне лощины, заросшей ивняком, пули не страшны. Пролетают себе высоко над головой, шлёпают в берёзовую кору, рубят ветви, словно до людей им и дела нет. С новой позиции Сороковетов сделал ещё пару пристрелочных. Капитан Солодовников рядом стоит, торопит миномётчика. Тот выскочил на край лощины, прищурился в сторону деревни и говорит:
– Товарищ капитан, мне корректировщик нужен. Лучше из тех, кто в миномётном деле понимает.
Передали по цепи:
– Кто воевал миномётчиком, к командиру роты!
Пришли трое. Сороковетов с ними переговорил, двоих назначил подносчиками. Третьего послал наверх. Воронцов отдал тому свой бинокль. И вот хлопнул заряд, мина со свистом улетела в деревню. Корректировщик сделал поправку.
– Вилка! – кричит после второго выстрела. – Сыпани три беглым!
Ротный приподнялся, посмотрел в бинокль:
– Попал! – кричит. – А ну, давай теперь того, который слева!
Снова кинули три пристрелочных.
– Вилка! – подал голос корректировщик. – Полный залп!
Ротный радостно матерится, кричит Сороковетову:
– Ах ты, сукин ты сын! А молчал! Да твой капитан, выходит, и вправду дурак! Такого спеца из роты отпустил!
Третий пулемётный расчёт, видя, что ему угрожает, стал отползать, менять позицию. Но штрафники уже поднялись, захватили несколько домов и начали продвигаться к середине деревни.
Сороковетов посмотрел на своего корректировщика и спросил его:
– Кем был?
– Сержантом гвардейской миномётной роты Емельяновым, – представился новоприбывший штрафник. – Командиром расчёта, наводчиком.
– А почему команды не по уставу подаёшь?
– Да так получилось. Устав-то я похуже миномёта знаю, – усмехнулся Емельянов.
Емельянов под трибунал попал за дезертирство и драку с представителем гражданской власти. Его личное дело Воронцов помнил. Оно его насторожило. Потом, однажды ночью, в окопе, когда Емельянов стоял на дежурстве, Воронцов разговорился с ним. В апрельских боях Емельянов получил средней тяжести ранение в область бедра. Его отправили в Тулу, в тыловой госпиталь. Подлечился и получил направление в запасной полк. Перед отправкой в полк из дома пришло письмо. Жена писала о своём житье-бытье. Деревню, где жила семья Емельянова, недавно освободили. Всё разбито. Слава богу, изба осталась цела. Но хозяйство разграблено. Скот немцы порезали. Чудом сохранили корову. Двое малых детей. С утра до ночи в поле. А тут председатель колхоза начал придираться к ней по каждой мелочи. А вскоре прямо заявил, что, если она ему не уступит, житья ей не будет. И вот Емельянов, получив такое письмо от жены, решил наведаться на родину. Дорога в запасной полк лежала хоть и не прямая, но крюк до деревни Емельяновки оказался невеликим. Пришёл домой, переночевал в родном доме. А наутро навестил председателя колхоза.
– И что обидно, товарищ младший лейтенант! – рассказывал ему Емельянов. – Председатель-то – дядя мой родной! Вот сволочь! Ну и отвалял я его прямо там, в поле, перед бригадой. По-родственному. Если бы чужой был, может, душа так сильно и не запьянела бы… А тут – все ворота с петель. – И Емельянов покачал увесистым кулаком. – А вечером приехали участковый и капитан из военкомата…
– Что жена пишет?
– Отстал он от неё. Вдов теперь обхаживает. Это – пускай. Дело житейское.
– Значит, Емельянов, не зря ты из госпиталя до родной деревни кругаля дал?
– Выходит, что не зря.
И они рассмеялись. Хоть и горек был тот смех, а всё же поговорили по душам.
Разных людей сбивала война в штрафные роты. Иногда, с очередным пополнением приходили откровенные негодяи, которые и здесь пытались урвать своё, в том числе и ценой чужой жизни. Но такие здесь, на переднем крае, как правило, жили недолго. Лагерный закон: умри ты сегодня, а я завтра, здесь не действовал. От смерти на войне солдата мог уберечь только верный товарищ, вовремя оказавшийся рядом, исправное оружие и толковый командир. Основу же штрафных подразделений составляли всё же не уголовники, которым по стечению обстоятельств тюрьму и лагеря заменили на две-три атаки с винтовкой в руках, а обыкновенные люди, простые солдаты. И преступления их можно было считать таковыми зачастую условно.
– Если что, тут же сообщи мне. Я на имя военкома письмо напишу, а батя подпишет.
– Спасибо, товарищ младший лейтенант.
Поговорил в ту ночь Воронцов с бойцом, а сам потом долго не мог уснуть. Как там дома, в Подлесном? Как Зинаида с детьми? Голодают, небось. А тут как раз офицеры в полку начали посылать домой свои продовольственные аттестаты. Кто жене, кто матери, а кто невесте. Решил выслать своё довольствие и он. Но кому? В Подлесное? Матери, сёстрам и деду Евсею? Или в Прудки? Зинаиде с Улюшкой и ребятами? Долго думал. Пошёл во второй взвод, посоветоваться с Кондратием Герасимовичем. Тот выслушал его и сказал:
– А и у меня ж, Сашок, такая же загвоздка. Правда, мои Нелюбичи ещё под немцем… Но рассуди так. Твои-то, в деревне, в своей хате живут? Не сожгли их. Корова есть. Огород есть. Проживут. А там – дочь. Родная кровинушка. И – сироты. Так что никакая мать не попрекнёт тебя, если ты о родной дочери позаботишься. Ты же не девке на ветер свой аттестат шлёшь. Вон, взводный Медведев, когда на станции ночевали, познакомился там с одной. И что ты думаешь? Вчера признался, что ей свой аттестат выслал. Ну не дурак? А она, говорят, и с немцами тут гуляла… – И вдруг Нелюбин спросил его: – Ты, Сашка, скажи мне следующее… Как товарищ товарищу. Совесть за патрон, и даже за обойму, как известно, не выменяешь. Ты к ней, к Зинаиде, ворочаться собираешься?
– Да, собираюсь. Я ей слово дал, – простодушно, как перед отцом, признался Воронцов.
– А какое слово? За дочкой приехать? Или что?..
– Разговор был такой, что я за всеми ими приеду. Как же я, Кондратий Герасимович, Пелагеиных детей брошу? – Он опустил голову, повёл взглядом в сторону, будто ища опору. – Она ж мне роднее родной была.
– Вот и молодец! Вот и правильно!
– Если только отец их не отыщется.
– Ну, отыщется, тогда другое дело. Тогда решите между собой, как быть.
– А что решать, дети-то – его. А Зинаиду с Улюшкой, жив буду, заберу. Это я тебе как фронтовому товарищу обещаю.
– Значит, ты ей обещал, Зинаиде Петровне. Или нет? Ты что-то о ней молчишь.
– Как же не обещал. Обещал.
– Ну а чувство ты к ней имеешь? – допытывался Нелюбин. – Сердечное влечение? А? С такой женщиной, как Зинаида Петровна, истуканом по соседству не проживёшь. Имей в виду. Тут, брат, взаимное чувство надо иметь. Если не имеешь, смотри… Такую яблоньку тебе запустить не дадут. Какой бы орёл ты ни был.
– Да что ж ты, Кондратий Герасимович, как свёкор допытываешься? Говорю же – обещал.
Нелюбин посмотрел на Воронцова и сказал:
– Мне-то ты не обещай. Ты себе обещай. Да зарок дай. Так-то. Я-то тебе, может, недолгий свидетель. Ненадёжный.
И вот Сороковетов со своим расчётом стоял перед Воронцовым. Миномётчики ждали, что скажет взводный.
– Видите, пулемёт на той стороне?