Перед вечером на шоссе остановилась запыленная, видавшая виды полуторка. Из шоферской кабины вылез водитель - черный, как дьявол, от загара и дорожной грязи, в засаленной, сдвинутой набекрень пилотке.
Он вежливо козырнул Груне и спросил медовым голосом:
- Тут поблизости не валяется ли вражеская техника, товарищ ефрейтор? Покрышек бы разжиться в запас!
- Их в городе били, - сухо сказала Груня.
- Жаль, что не здесь. В городе, поди, все уже комендант подобрал! Покурить желаете? А то ведь солдат без цигарки все равно что кипяток без заварки.
- Некурящая!
- Что же вы не научились? К вашей красоте очень пойдет самокрутка. Прошу!..
- Я на посту стою, товарищ сержант!
- Меня, между прочим, Сережей зовут. А вас?
- Вы бы ехали, товарищ сержант!
Веселый водитель, поняв, что с суровой регулировщицей каши не сваришь, притворно вздохнул, козырнул вторично и заявил:
- И то… надо ехать. Мне сегодня же и обратно. А вы не боитесь здесь одна стоять, товарищ ефрейтор?
- Кого же мне бояться? Уж не вас ли?
- Зачем меня! Кругом в лесах фашисты бродят одичавшие. Их здесь сотнями, а то и тысячами вылавливают. Как бы они не присватались к одинокой девушке.
Груня гордо поправила свою винтовку и сказала:
- Ну, я их быстро отсватаю. Счастливого пути, товарищ сержант! Не теряйте золотого времени.
Черный сержант улыбнулся, показав Груне все свои тридцать два зуба, залез в кабинку, дал газ и умчался.
Наступил вечер. До смены было часа три. Машины больше не пролетали мимо Груни, и ей стало скучно.
От скуки она тихо запела песню, которую очень любили петь регулировщицы ее части.
Песня называлась "Прощанье", и достоинство этого произведения заключалось не столько в его мелодичности, сколько в длине: по Груниным расчетам, ее должно было хватить до конца дежурства.
Шагая по пустынному шоссе туда и обратно, Груня за час успела в песне попрощаться с отцом, с матерью и дедом и находилась на полпути к бабушке, как вдруг услышала позади себя, в придорожных кустах, какой-то шорох.
Она обернулась и застыла на месте: перед ней стоял гитлеровец.
Это был здоровенный, красномордый верзила в изодранном мундире, с автоматом в руках.
Ахнув, Груня стала рвать с себя винтовку, но фашист сделал умоляющий жест рукой, быстро наклонился и положил на дорогу свой автомат и ручную гранату.
- Не беспокойтесь, баришня, - сказал он на ломаном русском языке. - Их вилль… я хотел… сдавался в плен… Гитлер капут!..
И сейчас же из-за других кустов вылезли еще гитлеровцы. Они тоже сложили свое оружие к Груниным ногам, и каждый, заискивающе улыбаясь, сообщил регулировщице, что Гитлеру капут!
Когда церемония сдачи в плен закончилась, красномордый гитлеровец сказал:
- Водиль нас скорей в плен… Мы есть голодный, как… дер вольф… волк!
- Смена придет, тогда отведу вас в город к коменданту! - строго ответила Груня. - А пока… ждите здесь. Ничего, не сдохнете!
- Сдохнем! - убежденно сказал гитлеровец. - Нам надо шнель… бистро нах комендатур. Город далеко?
- Недалеко!
Красномордый обернулся к своим и что-то отрывисто и гнусаво сказал, будто пролаял. Гитлеровцы закивали головами, одобрительно зашумели.
- Ми решаль идти в город! - любезно сказал красномордый. - Ми будем сдавался передней баришня… Битте, давайть нам наш автомат!
В ответ на эту любезную просьбу Груня наставила на красномордого винтовку, внушительно щелкнула затвором и грозно крикнула:
- А ну, назад! И тихо у меня сидеть!
Гитлеровцы попятились - такая решительная сила была в глазах у этой маленькой, курносой девушки.
- Обождать они не могут! - сказала Груня, опуская винтовку. - Подумаешь, какие господа!..
Гитлеровцы опять заговорили по-своему, и красномордый объявил:
- Ми решаль… ожидать половина часа!
- Сколько надо, столько и обождешь!
Гитлеровские вояки присели на обочину шоссе и стали ждать. Худые, заросшие, оборванные, они действительно напоминали волчью стаю, испытавшую и гон борзых, и пулю охотника, и капкан зверолова.
"Кинутся они на меня - что я с ними сделаю? - тревожно подумала Груня. - Их двенадцать образин, а я одна! И не едет никто!"
- Пойдем в плен, баришня! - жалобно сказал красномордый.
- Не канючь! Сиди тихо!
И тут Груня услышала приближающийся веселый перестук колес и фырканье мотора. Из-за поворота шоссе выскочила знакомая полуторка. Груня замахала флажком, приглашая водителя остановиться.
Заскрежетали тормоза, полуторка остановилась, и веселый сержант выскочил из кабинки:
- Что случилось, товарищ ефрейтор?
- Гитлерюги мне сдались, - небрежно сказала Груня. - Двенадцать штук. Вон сидят. А вот тут их автоматы.
- Присватались, значит?
- Присватались. Отвезите их в комендатуру, товарищ сержант, будьте столь любезны, а то мне на них глядеть противно!
- Можно! - охотно согласился сержант. - Это мы быстро провернем. Помогите мне ихние автоматы погрузить в кабинку!
Когда оружие пленных было уложено в кабинку, а сами немцы, повторяя: "Гитлер капут", залезли в кузов, Груня положила на плечо сержанту свою маленькую загорелую руку и сказала:
- У меня еще к вам просьба, товарищ сержант! Возьмите у коменданта справку с печатью, что двенадцать фашистов действительно мне сдались. Моя фамилия Груня Купавина.
- А зачем вам такая справка, товарищ Груня?
- Домой вернусь, мне же не поверят, что я двенадцать фашистов в плен взяла. Вы знаете, дядя у меня есть такой вредный - он без документов ни за что не поверит! Сделайте, товарищ сержант… товарищ Сережа?
При этом Груня посмотрела на сержанта так красноречиво и выразительно, что веселый водитель сразу понял, что сделать придется.
- Сделаю, Грунечка! Ждите! Эй вы, завоеватели, держитесь крепче! Поехали!
Не прошло и часа, как полуторка примчалась назад - к развилке шоссе.
- Получите, Груня! - сказал сержант, отворяя дверцу и подавая регулировщице листок бумаги. - Не хотел комендант давать. Насилу уговорил. Только для вас и старался.
На листе бумаги, вырванном из записной книжки, было написано:
"Удостоверяю, что ефрейтору А. Купавиной действительно сдались в плен десять солдат и два унтер-офицера 78-й немецко-фашистской пехотной дивизии.
Комендант капитан Супрунов".
Печать была на месте, число, месяц и год поставлены - документ был настоящий, исправный!
- Порядок! - сказала Груня и спрятала бумагу в левый карман гимнастерки, у сердца.
ЭНЗЕ
Я в нашем партизанском отряде была, как это говорится, и швец, и жнец, и на дуде игрец. И стряпала, и варила, и лечила, и чинила.
Мы в лесу стояли лагерем, в горах. Все ребята с нашего завода. Выкопали землянки, жили там и воевали.
Немцы в горы боялись идти, они в предгорьях построили линии обороны против нас, с дотами, с блиндажами - все как полагается.
Только не помогали им ихние доты.
Ночью, бывало, прошмыгнут наши партизаны мимо немецких дорог - и айда гулять по степи. Потом возвращаются, докладывают нашему начальнику, товарищу Н.
Голодные придут, грязные, оборванные - штаны ватные так и висят клочьями. Прямо беда с ними!
Я их накормлю, одежонку починю да еще и поругаю как следует.
- Что же вы, ребята, - говорю, - обмундирование совсем не жалеете? Вы бы поосторожней как-нибудь, а то, ей-богу, без штанов буду вас пускать на операцию.
Смеются:
- Без штанов легче.
А другой осерчает:
- Не бухти, Тимофеевна, попробовала бы сама три километра по колючкам на брюхе ползти, да еще тридцать килограммов взрывчатки на горбу тащить.
И ведь верно: герои, если подумать!
Хорошо я с ними жила, жалела их, как родных детей. Они меня тоже любили. Я - только вы не смейтесь - гадаю очень хорошо. Конечно, с научной точки зрения, гадание - это бабье суеверие, по от скуки почему не погадать?
У меня были карты-самоделки. Вот я замечу, что какой-нибудь наш партизан ходит сумный, невеселый, слова от него не добьешься, - сейчас к нему:
- О чем задумался, детина?
- О семействе, - говорит, - думаю, Тимофеевна. Как они там? Живы ли?
- Давай погадаю.
- Погадай… для смеха.
Раскину я карты - и говорю только хорошее. Пою-заливаюсь, как соловей:
- Ожидает тебя скорое свидание с червонной дамой, которая имеет к тебе бубновую симпатию. Сердце успокоится огромадной радостью в собственном доме.
Смотришь - и повеселел парень.
Раз меня вызвал к себе наш начальник. Строго говорит:
- Ты зачем, Тимофеевна, суеверие в отряде разводишь? Что это за гадания такие?
Я ему все объяснила.
Он усмехнулся в усы свои и сказал:
- Первый раз вижу, чтобы карты моральную политичность поддерживали. Ты все-таки… поаккуратней о ними!
Очень я скучала в отряде за хозяйством своим. Пока немец не наступал, я работала на ферме в подсобном хозяйстве при заводе. Ферма богатая, птицы этой, скотины всякой - целый Ноев ковчег: семь пар чистых, семь пар нечистых.
Про Кубань нашу, знаете, как говорят? Воткни весной палку в кубанскую землю - она тебе осенью плод даст. Что земля? На Кубани воздух даже какой-то плодородный. На животину и то действует. Я на ферме у себя замечала: только свинья опоросится - глядишь, опять поросная ходит. Без пересадки, право слово!
Однажды приволокли наши ребята откуда-то свинью. Как они ее до лагеря дотащили, не знаю. Их секрет.
Пришли веселые, шумят:
- Сейчас мы ее заколем, и ты, Тимофеевна, сваришь нам настоящий кубанский борщ со свининой!
Поглядела я на свинью: ладная такая свинка, упитанная, не схотелось мне ее колоть! "Пусть, - думаю, - в хозяйстве живет - может, приплод даст!"
Пошла до начальника, уговорила его объявить свинью как бы Энзе - неприкосновенным запасом. Обиделись на меня наши партизаны - ужас как! Ну еще бы: борщ мимо рта проехал!
Сварила я им кашу, хорошую, пшенную, а они едят и хают ее, да громко, чтобы я слышала. Они хают, и жалко мне их, а у самой думка: "Не вечно же, - думаю, - мы будем в горах и землянках сидеть? Погоним немца, вернемся на завод, а хозяйства наша вся порушенная, с голого места начинать придется. Так хоть свинья будет на первое время".
Ох, хлебнула я горюшка со своей Энзе! Ребята как волки вокруг нее ходили и зубами щелкали. Чего только не выдумывали!
Придут к начальнику, докладывают:
- Тимофеевнина Энзе опять нашкодила. Мы мину сделали нажимного действия, а она всеми четырьмя на нее влезла.
- Взорвалась?
- Никак нет! Позвольте ее за шкоду предать смертной казни…
Начальник смеется:
- Это не шкода: это технический контроль. Значит, плохую мину сделали, если свинья взлезла и не взорвалась. Мы должны быть ей только благодарны. Свинья не взорвалась - и немец не взорвется.
А один раз и он на нее осерчал. У нас телефон был проведен полевой - от землянок к передовым наблюдательным постам. Вот однажды хватились - порвана связь. Послали ребят проверить. Те вернулись и Энзе мою пригнали. Кричат:
- Энзе проклятая порвала! Поймали на месте преступления. Долго ли еще будем с ней цацкаться?..
Начальник говорит:
- Мне тоже надоела эта Энзе. Заколите ее к черту, а то действительно животы у всех подвело!
Я в слезы.
- Нельзя ее колоть. Она поросная.
- Откуда поросная?
- Думаю, от дикого кабана.
- Ну, раз поросная… оставить… Только смотри у меня… На твою ответственность!
А я это так сказала, наобум лазаря. "Ох, - думаю, - будет мне теперь!.."
И что же вы думаете? Свинья-то оказалась действительно поросная. Такой уж у нас воздух на Кубани. Весной, как немца погнали, она и опоросилась. Не подвела меня. Восемь поросят привела. Мордочки у всех острые, длинные, лесные. В отца! Смеху с ними было! Каждый придет, посмотрит на Энзе с поросятами и что-нибудь скажет:
- Это у нее от фрица.
- Нет, от ветра.
- От телефона.
Смех смехом, а все же недаром, выходит, я ее берегла. Не с пустыми руками возвращаемся.
Вернулись мы на завод. Ходим по развалинам, где раньше цехи наши стояли, и плачем не то с радости, что вернулись, не то с горя.
А начальник говорит:
- Слезами горю не поможешь. Пускай каждый займет свое место. Надо работать, помогать фронту. Ты. Тимофеевна, забирай свою Энзе с поросятами, поезжай в подсобное хозяйство, действуй…
Вот я и действую: птица у меня уже имеется кое-какая. Коровки завелись, да вот Энзе моя боевая. Ничего, все наладится. Это же Кубань! У нас воздух веселый, легкий!..
МЫ ИЗ ВОСЬМОГО ПОДЪЕЗДА
Большой, очень чистый московский двор. Никакой зелени - только в глубине двора одиноко высится старая-престарая береза.
Под березой - скамейка, такая же старая. А на скамейке всегда дети. Это их излюбленное место.
Сейчас на скамейке сидят Галя Кусихина и Леля Кальченко, девочки из восьмого подъезда. Они очень похожи друг на друга - белесые, длинноногие, голенастые, в коротких старых пальтишках и фетровых беретиках: Галя в зеленом, а Леля в малиновом. Еще отличаются они чулками: у Гали чулки желтые, а заштопаны на коленках черными, нитками, а у Лели - черные, но заштопаны желтыми.
Тут же, у скамейки, возится Валька, четырехлетний брат Гали Кусихиной, пухлое, розовое, безбровое существо в лыжных штанах "с чужого плеча".
Девочки говорят о своем.
- Ты масло растительное уже получила? - спрашивает Галя, щурясь от ласкового сентябрьского солнца.
- Получила. Вчера ходила. А ты?
- Я тоже получила. Нажарили картошки - вот сколько!.. А Валька съел половину. Он у нас ужасно много ест. Мама говорит, что он как удав. Ты видела живого удава?
- Нет. А ты?
- Я видела. В зоологическом. Кошмар и ужас, до чего противный. Он лежал в клетке и переваривал кроликов. Ты знаешь, он их живьем глотает - с ухами, с ногами, с кишками, со всем. Наглотается и сейчас же ложится спать.
- Его, наверное, другие зоологические звери презирают за то, что он такой обжора.
- Валька! - вдруг кричит Галя Кусихина. - Не смей жевать листья!.. Выплюнь сейчас же!.. Вот уж действительно удав!..
Валька послушно выплевывает невкусный березовый лист и с независимым видом начинает прыгать на одной ноге, как будто ничего и не произошло.
Девочки продолжают разговор.
- Ваш папа вам пишет?
- Пишет. А ваш - вам?
- Наш нам тоже пишет. Наш, главное, под салюты угадывает. Даже странно: как от папы письмо - так вечером салют!
- Валька! - снова грозно кричит Галя. - Ты опять жуешь листья?.. Я кому говорила?!
- Я же жеваю одну слюну! - басом оправдывается Валька и начинает прыгать на другой ноге.
Разговор на скамейке возобновляется.
- Твоя мама устает? - спрашивает Леля Кальченко.
- Устает! Она говорит, что, если бы не я, она бы давно легла на диван и ноги протянула. Она меня знаешь как зовет? "Мой заместитель"! Нас с ней, главное, Валька очень мучает. Мама говорит, что он ужасно трудоемкий ребенок.
- Вообще без мужика в доме трудно, правда? Хорошо еще, что мы с тобой такие ловкие уродились. Мама говорит, что у меня буквально все горит в руках. Я как возьмусь посуду мыть, раз-раз - и готово! Как в цирке!.. Тебе жалко таких матерей, у которых мужик на фронте, а детей нет?
- Мне таких жалко, у которых все ребенки трудоемкие, как наш Валька! Вот это действительно кошмар и ужас!
- По-моему, таким матерям надо помогать. Знаешь, Галька, давай прямо сейчас найдем, где живет семья фронтовика, и будем ей помогать…
- А как же мы их найдем?
- Прямо позвоним в дверь и спросим: "Вы семья фронтовика?"
- А Вальку как же?
- Вальку возьмем с собой. Хочешь помогать семье фронтовика, Валечка?
- Хочу, - говорит Валька и вдруг плаксиво кривит рот: - Я еще чего-то хочу!
Ахнув, девочки отводят Вальку к забору за березу, Потом приводят в порядок его сложный туалет, берут с двух сторон за руки, и вся троица направляется к пятнадцатому подъезду.
Пятнадцатый подъезд выбран интуитивно: почему-то девочкам кажется, что именно там живут те матери, которых надо жалеть и которым надо помогать.
Дети поднимаются на пятый этаж, и Галя Кусихина говорит:
- Давай вот сюда позвоним, сто сорок пятая квартира.
Дверь открывает пожилая женщина в переднике, со строгим лицом. В руках она держит тарелку с дымящейся кашей.
- Что нужно? - сурово говорит женщина.
Растерявшись от этой суровости, Галя выпускает из рук Вальку. Валька тяжело плюхается на пол. Вскрикнув, женщина роняет тарелку с кашей - тарелка разбивается, и начинается нечто невообразимое.
Валька ревет во все горло, хоть он и не ушибся, а только слегка испугался; женщина кричит и ругается, потому что ей жалко каши; а девочки говорят обе вместе - пытаются объяснить пострадавшей свое вторжение в ее квартиру.
- Мы из восьмого подъезда! Вы семья фронтовика?.. Мы пришли вам помогать… Не стесняйтесь, пожалуйста.
- Постеснялись бы сами! - бушует женщина. - Всю кашу мне погубили!.. А ну марш отсюда!
Девочки поднимают ревущего Вальку и быстро бегут вниз по лестнице.
На площадке третьего этажа они останавливаются, и Галя Кусихина говорит:
- Это все из-за Вальки. Ест, ест - вот и стал такой тяжелый, что на руках не удержишь! Да не реви ты, ради бога! Где ты ушибся? Давай я тебя поцелую - все пройдет!
Она целует Вальку, и тот успокаивается.
- С первого раза никогда ничего не получается, - философски заявляет Леля Кальченко. - Давай в эту квартиру позвоним.
- Давай. Звони!..
Леля храбро звонит. Девочки слушают быстрый топот детских ног.
Дверь открывает мальчишка, рыжий как огонь, с лицом бывалого трамвайного "висуна" и любителя подраться.
- Мы из восьмого подъезда! - начинает Леля Кальченко.
- А вот я тебе как дам сейчас по уху, так ты сразу станешь из шестнадцатого! - говорит мальчишка.
- Обожди, - вмешивается Галя. - Мы хотим твоей маме помогать, потому что ты, наверное, очень трудоемкий!
- И тебе как дам сейчас по уху, так ты тоже станешь трудоемкая! - повторяет мальчишка, очень довольный своим остроумием.
- Пойдем, Леля! - сухо говорит Галя. - Это какой-то дурачок, пятачок за пучок.
Мальчишка с хохотом захлопывает дверь. Сконфуженные девочки и Валька спускаются ниже - на площадку второго этажа.
- С двух раз никогда ничего не получается! - говорит Галя Кусихина. - Я сюда позвоню. Хорошо, Леля?
- Звони уж, ладно!..
На этот раз дверь им открывает старик: лысый, сгорбленный, с крючковатым лиловым носом, настоящий Змей Горыныч.
Он подозрительно оглядывает детей и сухо говорит:
- Ну чего вам?..
- Вы семья фронтовика? - сладким голосом спрашивает Леля Кальченко.
- Ну, фронтовика! А тебе чего?
- Мы из восьмого подъезда!.. Мы хотим вам помогать по хозяйству.
- Хлеба нету у меня лишнего. И денег нету.
- Ой, что вы?! - разом говорят обе девочки. - Нам же не надо хлеба! И денег тоже не надо. Мы так!..