- Как бы все от береженья зависело! - не без усмешки отозвалась Аришка. - У меня-то болезнь временная, скоро отойдет. А иным и на краю могилы побывать случалось.
Намек был достаточно прозрачен. Зинаида Гавриловна согласилась:
- Да, не все от нас самих зависит. - И добавила - Если за эти дни боль не уймется, бюллетень могу продолжить только на три дня. А там придется в район на комиссию.
- Знаю, знаю, - довольно произнесла Аришка. - Мне и трех дней хватит, больше-то и не надо.
Случайно вырвались у нее последние слова или сказала она их нарочно - понять было трудно. Аришка усмехнулась еще язвительнее.
- Маленько отпустит и ладно. Там уж без бюллетеня обойдусь. Мне вроде бы полегчало. Ей-богу! - Она хмыкнула и пошла к двери проворно, будто у нее ничего не болело.
Зинаида Гавриловна осталась озадаченной. Как все это понимать? Неужели разыграла ее Аришка? Зачем? Нет же смысла насмехаться так прямо в глаза. Или еще раз показала своенравный характер, сделала это нарочито, чтобы подчеркнуть: не только у Куренкова в конторе, а и всюду в Дымелке она чувствует себя полной хозяйкой, поступает так, как заблагорассудится?
Поступок Аришки Зинаида Гавриловна поняла день спустя.
Рано лишившись родителей, Орехова росла в детском доме. Детдом этот находился в большом степном селе, километрах в шестидесяти от Дымелки. Он отмечал нынче свой тридцатипятилетний юбилей. На торжество получили приглашение все бывшие воспитанники.
Зинаида Гавриловна созвонилась с райздравом, попросила трехдневный отпуск и отправилась в детдом "на подкидных" - так местные остряки назвали способ передвижения на попутном транспорте.
Не терпелось Зинаиде Гавриловне повидаться с друзьями детства. И когда на окраине села она слезла с машины, отправлявшейся дальше по трассе, то чуть не бегом устремилась туда, где за ветлами да березами бугрились белыми шапками крыши детского дома и школа. Едва миновала первую улицу, как услышала знакомый голос.
- Не скупись, не рядись, мужичок! - озорно восклицала женщина. - Это ж не просто ягодка калина, ребятишкам на кисель. Медицинская наука утверждает - хорошее давление поддерживает эта калинка. А хорошее давление не только тебе надобно иметь, а и женушке твоей ой как нужно!..
Грохнул смех, да такой, что Зинаида Гавриловна невольно остановилась. У ограды на углу улицы она увидела группу мужчин и женщин, толпившихся возле подводы с мешками. На высоком задке саней, как на прясле, побалтывая ногой в белом пиме-чесанке, бочком сидела Аришка.
- Арина? - удивилась Зинаида Гавриловна, никак не ожидавшая увидеть ее здесь, тем более, что вчера выписывала ей бюллетень.
Аришка тоже, конечно, не рассчитывала на эту встречу. Лицо у нее сделалось испуганным. Но она мгновенно совладала с собой, воскликнула с ловко разыгранной радостью:
- Ой ли, как вы кстати подвернулись! Вон мужики не верят мне, что калина улучшает давление… Скажите им, правду ведь я толкую?
В Аришкином вопросе таилась явная двусмысленность. Лучше было, наверное, не отвечать. Но люди смотрели ожидающе, и Зинаида Гавриловна сказала серьезно:
- Да, в народной медицине калина применяется как средство, улучшающее кровяное давление. Но более полезна она при золотухе.
- Что я вам твердила? - возликовала Аришка. - Это наша фельдшерица, уж она-то не дала бы соврать. Слышите: и для давления и при золотухе калинка нужна. Хотя это почти одно и то же - золотушные завсегда бессильные!
Опять раздался взрыв смеха. Широкоплечий мужчина в белом полушубке восхищенно сказал Аришке:
- Язва же ты!.. Давай уж, черт с тобой, мера на меру!
Он быстро забежал в сенки дома, возле которого стояла подвода, сразу же вышел оттуда с тяжелым мешком на плече. Швырнул этот мешок в сани, а взамен взял с подводы другой. Тогда и остальные мужчины и женщины, окружающие подводу, стали разбегаться по домам. Обратно выходили кто с мешком, кто с ведром.
"Неужели Аришка калину на пшеницу меняет?" Зинаида Гавриловна не раз слышала, что дымельские "калинники" промышляют таким образом по богатым степным селам. Но чтобы выменивали вот так, мера на меру, - это было новостью, которая заставила ее задержаться. Захотелось окончательно во всем удостовериться собственными глазами, хотя Аришка явно ждала, чтобы она поскорее ушла.
Женщина в шерстяном платке, накинутом на плечи, принесла ведро пшеницы. Аришка стрельнула в сторону фельдшерицы недобрым взглядом, буркнула:
- Чего с пересыпкой возиться. Брала бы мешок.
- Да мне больше и не надо, пшеницы лишней нет.
Недовольная Аришка взяла ведро, пересыпала пшеницу в порожний мешок, потом развязала полнешенький куль, что лежал в санях. Красная, подернутая изморозью ягода со стеклянным звоном посыпалась в ведро.
- Стожком бы хоть, а не вровень насыпала-то, - сказала женщина.
- Пшеничка тоже была без стожка, - язвительно отозвалась Аришка.
Зинаиде Гавриловне стало не по себе. Она со стыдом подумала, что сама поспособствовала этой мене. Получилось так, будто действовала заодно с Аришкой.
- Зачем же вы соглашаетесь? - взволнованно вмешалась она. - Может, вы делаете это потому, что я сказала о применении калины в народной медицине? Тогда извините меня, я вовсе не хотела набить цену.
- Чего там набивать! - сказал мужчина в белом полушубке. - Мена давно известная. Не первый раз идет мера в меру. Только ежели неурожай, тогда исполу.
- Неужели вам не жаль своего труда? Пшеница недаром достается, не сама собой растет.
- Известно, чтоб зернышко выросло, надо его потом полить. Но если калина в степи не растет, а зерна у меня в запасе центнеров тридцать? Выменять мешок ягоды на мешок пшеницы - не убыток.
Аришка, настороженно ожидавшая, чем завершится вмешательство Зинаиды Гавриловны, глянула на нее торжествующе: "Не удалось? Нечем крыть?"
Зинаида Гавриловна и впрямь не знала, как еще она может помешать этому натуральному обмену. И вправе ли она мешать? Ясно было лишь одно: следовало одернуть нахальную Аришку.
- Ну что ж, - сказала Зинаида Гавриловна, - делайте как знаете. А вот у Арины я должна потребовать ответ, почему она пошла на обман. Вчера взяла бюллетень из-за радикулита, а сегодня, вместо того чтобы лежать в постели, оказалась здесь. Торгует и ни на какую боль не жалуется.
Прямое это осуждение должно было бы хоть немного устыдить Аришку. Так рассчитывала Зинаида Гавриловна. Да не такой была Аришка, чтобы засовеститься.
- А я калинку ем когда хочу, - бойко, с вызовом ответила она. - Любая хворь от меня шарахается, как кошка от кобеля.
- Мне кажется, дело тут не в болезни, а в совести.
- А ты совесть мою не щекочи. Я не шибко щекотливая, особенно от бабьих рук.
Снова, хотя и сдержанно, прыснул смех.
Нет, с Аришкой невозможно было разговаривать! Во всяком случае, серьезный разговор следовало вести не здесь. Зинаида Гавриловна ушла. На празднике в детдоме в кругу друзей постаралась забыть об этой неприятной встрече. Но по возвращении в Дымелки сразу пошла к Куренкову. Рассказала ему все, как было. Председатель слушал заинтересованно. Аришкина выходка с бюллетенем возмутила его. Но обмен калины на пшеницу особенно не взволновал.
- Слыхал, калинкой, хмелем и орехами кое-кто промышляет. Так не колхозная то забота. Нам и со своим производством хлопот полон рот. И опять же - не колхозное то имущество, за растащиловку никого не привлечешь.
Нельзя сказать, что разговор с Куренковым рассеял сомнения в душе Зинаиды Гавриловны. И к Аришке уважения не прибавилось, хотя позднее, одумавшись или по требованию председателя, она пришла в медпункт с извинениями. Клялась, что не обманывала, и приступ радикулита ее вправду мучил, а потом вдруг отпустило.
- Я же тогда, помню, сказала еще, что полегчало будто. Ну и попутал леший, поехала с калиной. Свекор упросил подсобить. А натрепала вам чего не след, так уж простите - язык у меня окаянный, сама не рада! - плакалась Аришка.
Только пришла бы Аришка с повинной или не пришла - Зинаиде Гавриловне было не суть важно. Вот когда Ивашков открывал двери медпункта - это повергало в смятение. "Не девчонка, пора же владеть своими чувствами! - приказывала себе Зинаида Гавриловна. - Надо раз и навсегда положить этому конец".
Приказывала решительно. С исполнением же все что-то тянулось и тянулось, как у начальника, который не верит в силу собственных распоряжений. А Ивашков становился настойчивее, заходил в медпункт чаще и чаще, отнимая последнюю волю. Все же Зинаида Гавриловна, по-видимому, сказала бы бесповоротное "нет". Именно потому, что исчезла воля, что начинала уже презирать себя за слабодушие. Ответ, однако, продиктовали обстоятельства.
Зинаиду Гавриловну вызвали к больному в один из бригадных поселков. У больного был тяжелый желудочный приступ, пришлось сопровождать его в районную больницу.
Обратно возвращались с женой этого больного уже под вечер. Женщина хотела довезти Зинаиду Гавриловну до дому, но тогда бы ей потребовалось сделать большой крюк, потому что поселок лежал в одной стороне от шоссе, Дымелка - в другой. А дома у женщины остались перепуганные ребятишки. Они, конечно, с нетерпением ждали возвращения матери с вестью об отце. На перекрестке Зинаида Гавриловна вылезла из саней.
- Пешком дойду - недалеко.
- Неладно вроде: вы пешком, а я на коне, - засомневалась женщина.
- Все ладно. Поезжайте скорее, вас ждут не дождутся.
Дорога была знакома. Если бы кто-нибудь сказал Зинаиде Гавриловне, что можно сбиться, это лишь насмешило бы ее.
Но все-таки она сбилась. И вот как. Вскоре дорога разветвилась, более накатанная пошла влево, менее - вправо. Зинаида Гавриловна рассудила, что в село ведет, конечно та, которая больше накатана. И ошиблась. В последние дни трактора и автомашины вывозили на льнозавод тресту, и дорога в поле оказалась лучше. А когда Зинаида Гавриловна прошла по ней километра три, то обнаружила, что дороги дальше нет, она обрывалась возле скирд.
Разумнее всего было вернуться. Но окна Дымелки, а особенно фонари на столбах возле клуба и правления светились совсем близко. Не хотелось уходить от этого света назад, в ночную темноту. И Зинаида Гавриловна пошла напрямик, снежной целиной. Было еще начало зимы, и снежный покров лежал неглубокий - до колеи, не больше.
Вначале Зинаида Гавриловна шла легко, надеялась, что минут через двадцать, самое большое через полчаса будет дома. Но когда минули эти полчаса - окна Дымелки стали только покрупнее.
"Дура, ну дура! - ругала уже себя Зинаида Гавриловна. - Надо же такую глупость выкинуть!.. Может, все-таки вернуться, пока из сил не выбилась?"
Нет, возвращаться теперь было вовсе бессмысленно. Впереди хоть окна светились, манили, путь указывали. А назад пойдешь, чего доброго, след свой в темноте потеряешь - тогда гибель.
Ноги гудели от усталости, шагать по целику было все труднее. Но Зинаида Гавриловна не позволяла себе даже на минуту остановиться, иначе можно было потерять контроль над собой, задремать от усталости.
Когда фельдшерица добралась до крайней избы Дымелки, ноги уже не шагали, не гнулись в коленях. Она давно уже начерпала полные валенки снега. Снимать пимы, вытряхивать снег в пути не имело никакого смысла: через пять минут он снова бы набился.
Снег в пимах подтаял, уплотнился, а потом заледенел. Шерстяные чулки на коленях, намокнув, тоже превратились в ледяные чехлы.
…Ближняя изба совсем рядом. Стоило открыть калитку, одолеть еще три-четыре метра и постучать в окошко.
Эти метры Зинаида Гавриловна сумела бы пройти и на окоченевших ногах. Но изба была Ивашкова. Войти сейчас туда или позвать на помощь хозяина значило опять выслушивать предложение, которое так настойчиво делалось.
Окна, по обыкновению, не были занавешены. И хотя мороз до половины подернул их ледяной пленкой, Ивашкова было видно довольно хорошо. Он сидел, как всегда, под электрической лампочкой, листал какой-то журнал. Стоило ему повернуть голову, бросить взгляд в окно, и наверное он тоже мог бы увидеть ее: она стояла как раз в полосе света.
Если он почувствует… Если оглянется и увидит…
Зинаида Гавриловна не верила в предчувствия, не думала, что какие-то особые таинственные силы заставят Ивашкова почуять, что она замерзает возле его дома. Но все-таки, если бы он обеспокоился, повернулся, заметил ее, это означало бы для нее, что сердце его способно откликнуться на беду. И от этого зависело все.
- Тогда пусть, тогда пусть… - лепетала Зинаида Гавриловна.
А сама позвать не могла. Просто не в силах была себя заставить. Стояла и ждала. Если Ивашков не оглянется, не увидит ее, то, может, пройдет или проедет кто-нибудь по улице, выручит, доставит домой. Ждала, хотя отлично понимала, что стоять сейчас глупо. Каждая минута дорога для здоровья, можно обморозить ноги, пока придет чья-то помощь. Впрочем, время в такие моменты отсчитывается по-особому. И стояла так Зинаида Гавриловна очень мало, хотя показалось ей это вечностью.
Невдалеке, дома через два или три, стукнула дверь, послышался свист, потом звон цепи. Наверное, хозяин вышел во двор покормить собаку. Зинаида Гавриловна хотела уже крикнуть: "Помогите!.." Но тут Ивашков встал из-за стола, внимательно посмотрел в окно. И она лишилась голоса, бессильно навалилась плечом на калитку. Калитка заскрипела. Ивашков сразу выбежал на улицу.
- Гавриловна?.. Заходи, заходи, дорогая! - Он распахнул калитку, и Зинаида Гавриловна, потеряв опору, едва устояла.
- Ноги вот… - сказала она.
- О, да ты как сосулька! - изумился пасечник. Он подхватил Зинаиду Гавриловну на руки, занес в избу, посадил на лавку возле теплой печки, пальцами выскреб из-за голяшек заледеневший снег, осторожно стащил с ее ног пимы. Стал снимать и чулки, но Зинаида Гавриловна воспротивилась:
- Я сама.
- Как знаешь. Я вот сейчас… Хотя не пью, а на случай держу… - Он достал из шкафчика бутылку со спиртом и банку с жиром, аккуратно, как в аптеке, закрытую пергаментом с резиновым колечком. Спросил:
- Как оно, помощь оказать или сама?
- Сама, конечно… Отвернитесь!
Зинаида Гавриловна взяла бутылку с банкой и чуть не выронила.
- Э-э, да руки-то у тебя путем не гнутся! А еще сама… - Он налил себе в ладонь спирту. - Ну-ка, давай…
Зинаида Гавриловна поспешила прикрыть побелевшие колени платьем.
- Отвернитесь, говорю вам.
- Вот еще. Врачей не стыдятся. А я для тебя теперь будто врач.
Не обращая внимания на попытки Зинаиды Гавриловны отстраниться, прикрыть колени, Ивашков стал растирать ей ноги спиртом. Потом, когда они стали ромовыми, теплыми, смазал кожу гусиным жиром.
- Спасибо, - промолвила Орехова.
- На здоровье. Счастье, знать, при себе носишь. Ведь еще немного, и было бы худо.
Да, Зинаида Гавриловна видела, что обморожение легкое. Но до несчастья действительно было близко. И ведь сама, из-за собственной глупости чуть-чуть не дождалась беды. Чего, собственно, торчала под окном, боялась позвать Ивашкова на помощь? Вовсе он не страшный. Наоборот, держится вполне тактично, без тени нахальства. Не стал даже доведываться, как она оказалась именно у его дома, почему стояла возле калитки, а не вошла в избу или не крикнула, если уж ноги отказали. Только спросил:
- Из поселка, поди, от больного добиралась?
- От больного.
- Других вот лечишь, а свое здоровье гробишь.
- Такая наша обязанность.
- Обязанность, говоришь? Оно известно, без обязанностей в наши времена шагу не ступишь. - В голосе Ивашкова послышалось раздражение. Но тут же он снова стал мягким, шутливым. - А потому ты обязана еще…
Зинаида Гавриловна глянула на него настороженно. А он, усмехнувшись, вновь открыл шкафчик, достал оттуда графин.
- Вот тут настоечка малиновая. Выпей-ка стопочку, чтобы простуду выгнать. Да не пугайся, не на спирту, а на чистом меду настойка.
Зинаида Гавриловна пригубила стопку.
- Нет, тут что-то крепкое.
- Какая там крепость! Сколько само собой настоялось - и все. Говорю, спиртного не добавлял. Не ломайся…
Ломаться действительно не стоило. Похоже, это была на самом деле малиновая настойка. А от простуды она - верное средство.
- Лучше бы чаю с малиной, - сказала все же она.
- Чаю нет. Плитка сломалась, а печь растапливать долго.
- Тогда конечно… - Зинаида Гавриловна выпила стопку. По телу сразу стало разливаться приятное тепло.
Но все-таки было что-то в настойке кроме малины. Через некоторое время Зинаида Гавриловна впала в какое-то странное оцепенение. Все видела, слышала, понимала, но была как бы в полусне. Воля словно испарилась.
Ивашков наклонился, поцеловал ее. Она не отстранилась, не оттолкнула его. Ей было все равно. Он потушил свет, поднял ее, понес к кровати. Она не воспротивилась.
Странное это оцепенение она не могла объяснить себе и много позднее. Подмешал ли Ивашков в настойку какого-то снадобья, или просто навалилась на нее такая усталость, что не хотелось и пальцем пошевелить, это осталось секретом.
Проснулась Зинаида Гавриловна от того, что в сенках звякнула щеколда. У нее был обостренный слух на всякий стук, очевидно профессиональный. Как бы крепко ни спала, а если в дверь или в окно постучат, сразу просыпается. И теперь она тоже, еще не придя в себя, не сообразив, что ночует не дома, сбросила одеяло.
- Опять ночной вызов.
Сильные руки Ивашкова прижали ее к постели.
- Какой там вызов! Лежи, это ко мне.
Только тут она очнулась вполне, догадалась, что и в самом деле ее никто не мог вызывать к больному, потому что никто не знал, где она.
Ивашков набросил на нее одеяло, потом поспешно встал, вышел в сенки. И то ли наружная дверь была незакрыта на щеколду, то ли умели открывать с улицы, но в сенках уже кто-то топтался. И, очевидно, знакомый Ивашкова, так как Ивашков, столкнувшись с пришельцем, ничуть не удивился, лишь сказал:
- Не вовремя ты, без уговору.
- Понадобилось крайне. Давай живей, где она у тебя, фляга-то?..
Дверь прикрыли, ничего не стало слышно, кроме тяжелых шагов да скрипа половиц. Потом за окнами всхрапнул конь, и наступила полная тишина.
Ивашков вернулся, лег рядом, привлек Зинаиду Гавриловну к себе. Она зябко передернула плечами, отстранилась.
- Ты что, вроде трясешься вся? Испужалась разве? Пугаться нечего - это мед у меня забрали. Завтра базар, пораньше поспеешь - сбудешь поживей. Вот и торопятся выехать затемно.
Кто приезжал за медом - Ивашков не сказал, а Зинаида Гавриловна не спросила. Не до расспросов ей было сейчас. Она действительно вся тряслась. Но не от испуга, а от того, что на душе зябко, и все тело будто пронзило тревожное чувство стыда. Неудержимо хотелось поскорее ускользнуть из этого дома, чтобы никто не увидел и никогда не догадался, что она ночевала здесь. Ивашков не пускал ее. Но Зинаида Гавриловна вырвалась из его объятий, шарясь в потемках, стала искать одежду.
- Где мои пимы? Куда вы их дели?
- Да ты что? Крадучись, что ли, затемно надумала убежать? А чего теперь таиться-то? Раз уж мужем и женой стали, оставайся совсем - и делу конец.
- Нет, нет, я пойду. Не держите, бесполезно.