- Тебе не кажется странным, княгиня, что Антоний, ещё не старый человек и никогда не хворавший, вдруг взял да и помер? - спросил Святослав Всеволодович, не сводя с Манефы подозрительного взгляда. - И помер-то Антоний сразу по возвращении из Новгорода-Северского. С чего бы это?
- Не ко мне эти вопросы, княже, - спокойно выдерживая прямой взгляд Святослава, ответила Манефа. - Все мы под Богом ходим. Вот к нему и обращайся. Да ты сядь, в ногах правды нет.
Черниговский князь подвинул стул поближе к креслу Манефы и сел, запахнув одну ногу полой плаща.
- Перед смертью Антоний пожелал со мной повидаться, - сказал Святослав. - Тебя покойный винил в своей смерти, Манефа. Признался он мне перед кончиной своей, что отравила ты его зельем смертоносным во время пира пасхального.
Манефа усмехнулась краем губ:
- За одним столом с епископом много гостей сидело, и все они живы-здоровы, хотя с одних блюд с ним ели.
- Грех на душу берёшь, княгиня, - грозно промолвил Святослав Всеволодович. - По родству ты тётка мне, но по годам я тебя старше, а посему негоже тебе лгать мне в глаза. Супруга твоего покойного я почитал как отца, и к тебе у меня сердце всегда лежало, свидетель Бог. Покайся, Манефа, иначе умерший Антоний чёрной тенью будет стоять меж нами.
- Не рядись в одежды исповедника, княже, - сказала Манефа. - Антоний перед смертью напраслину на меня возвёл, а ты ему поверил. Значит, таишь злобу против меня. Забыть не можешь, как не пускала я тебя в Чернигов.
- Бог тебе судья. - Святослав поднялся со стула. - Хочешь жить в грехе - изволь. Только помни, как бы грехи твои сынам искупать не пришлось.
- Буду помнить, княже, - отозвалась Манефа.
- Ну прощай покуда. - Святослав поклонился.
- Что же ты? Неужто в обратный путь? - удивилась Манефа. - Погостевал бы денёк-другой.
- Не стану я у тебя гостевать, - отказался Святослав. - Не хочу, чтоб меня участь Антония постигла.
Святослав обжёг Манефу неприязненным взглядом и вышел из светлицы. Протопали за дверью его тяжёлые шаги и стихли. Вскоре черниговцы покинули Новгород-Северский.
К обеду Манефа вышла с ликующим видом.
- Слыхали? Антоний-то отдал Богу душу! - обратилась она к Олегу и Агафье. - Одним негодяем на земле стало меньше.
- Твоих рук дело? - мрачно спросил Олег, уловив торжествующие нотки в голосе мачехи.
- Это Господь покарал клятвопреступника. Не напрасны были мои молитвы.
- Из-за тебя двоюродные братья могут отвернуться от меня, - недовольно вставил Олег.
- Не забывай, Антоний ведь и тебя предал, - напомнила Олегу Манефа.
- Я не держал на него зла за это, ибо Антоний знал, что старшинство за Святославом Всеволодовичем. Всё едино Чернигов должен был ему достаться.
- Сердце у тебя из теста, Олег! - презрительно бросила Манефа.
- А у тебя сердце ядом пропитано! - выкрикнул Олег и выбежал из трапезной.
В дверях он столкнулся с Игорем и Всеволодом, которые спешили отобедать, кое-как отмыв руки от грязи. Сегодня дядька Любомир с раннего утра натаскивал их в умении биться на мечах.
- Куда это Олег побежал, маменька? - спросил юный Всеволод.
- Живот у него прихватило, сынок, - невозмутимо ответила княгиня. - Садитесь к столу, дети мои.
Игорь по глазам Агафьи догадался, что у матушки с Олегом опять размолвка вышла, но вида не подал.
За обедом Манефа вдруг разговорилась про своего отца Изяслава Давыдовича. Какой это был честолюбивый и храбрый князь, не чета её пасынку Олегу!
- Дед ваш Изяслав Давыдович все споры с дядьками и двоюродными братьями мечом решал, - рассказывала княгиня. - Ни в чьей воле не ходил и под чужую дуду не плясал. Нрава он был дерзкого и недругов своих изничтожал, не считаясь со средствами. Я знаю, его не любили за это, попрекали коварством и излишней гордыней. Но отцу моему до суждений этих не было никакого дела, ибо он стремился к первенству не по родовому укладу, а по доблести своей. Не ждал милостей от старших князей, всегда действовал сам исходя из своей выгоды. Потому-то и княжил мой отец сначала в Чернигове, оттеснив родню моего мужа, а потом - в Киеве, изгнав оттуда Мономашичей.
- Почему мой дед Изяслав враждовал с роднёй моего отца, ведь и он был Ольгович? - спросил Игорь, внимательно слушавший мать.
- Мой дед Давыд Святославич и твой прадед Олег Святославич были родные братья, - ответила сыну Манефа. - Чернигов достался сначала Олегу, а когда он умер, в Чернигове сел Давыд. По Русской Правде стол княжеский передаётся не от отца к сыну, а от старшего брата младшему, дабы правил род, а не отдельная семья. По смерти Давыда Святославича, всё по тому же закону, Чернигов должен был достаться Ярославу Святославичу, последнему из братьев.
Но к тому времени возмужали сыновья Олега Святославича, и старший из них, Всеволод Ольгович, изгнал дядю своего Ярослава в Муром. Тем самым Всеволод Ольгович нарушил старинное уложение, составленное ещё пращуром нашим Ярославом Мудрым. Ярослав Святославич обратился за помощью к киевскому князю Мстиславу Великому, сыну Владимира Мономаха.
Мстислав пошёл было войной на Всеволода Ольговича, чтобы восстановить порушенный им уклад и вернуть в Чернигов Ярослава Святославича. Но Всеволод Ольгович, отличавшийся изворотливостью, затеял переговоры с воеводами киевского князя: коих подкупил, коих в заблуждение ввёл, сказав, что дядя его Ярослав незаконнорождённый. А тут ещё митрополит вмешался и убедил Мстислава спор этот миром решить. Всеволоду Ольговичу тем легче было действовать себе на пользу, так как он был женат на дочери Мстислава. И тот в конце концов не обнажил меч против зятя своего.
Пришлось несчастному Ярославу Святославичу ехать обратно в Муром, потомки его и поныне княжат там.
Всеволод Ольгович, получив поблажку, осмелел.
И когда умер его могучий тесть, ворвался в Киев с дружиной и прогнал Вячеслава, Мстиславова брата. Вячеслав мог бы отстоять стол киевский, ведь (киевляне были за него, но не захотел проливать кровь христианскую, потому и уступил Ольговичу. Что называется, пустил козла в огород! - Манефа сердито усмехнулась.
Игорь внимал матери, забыв про еду.
- Вот тогда-то Давыдовичи впервые столкнулись с Ольговичами, - продолжила княгиня. - Они сказали, раз вы взяли себе Киев, отдайте нам Чернигов. Однако Ольговичи были не уверены, что долго удержат Киев, да и жадны они были до черниговских волостей, поэтому не пожелали делиться. Давыдовичи двинулись на Ольговичей войной и отняли черниговское княжение.
Всеволод Ольгович много зла сделал киевлянам за то, что они всегда стояли за Мономашичей и не поддерживали его, когда он воевал с Мономашичами, стараясь отнять у них Переяславль и Смоленск.
Когда умер Всеволод Ольгович, киевляне убили его брата Игоря, а другого брата - Святослава - прогнали. Святослав бежал в Чернигов к моему отцу Изяславу Давыдовичу. Тот сжалился над ним, дал ему Новгород-Северский и вдобавок ещё зятем своим сделал.
Умирая, отец завещал Чернигов моему мужу, поскольку братья отцовы умерли ещё раньше, а сыновей у него не было.
Были только дочери. Из них я была самая любимая. - Манефа печально вздохнула. - По сути, отец мне Чернигов завещал, и супруг мой покойный держал стол черниговский крепко. И я бы удержала, кабы не слабоволие Олега!
- Матушка, а когда же дед мой Изяслав в Киеве княжил? - спросил Игорь.
- После смерти Всеволода Ольговича в Киеве сел сын Мстислава Великого, тоже Изяслав, - сказала Манефа. - Этот Изяслав долго воевал с дядей своим Юрием Долгоруким из-за Киева. Изяслав Мстиславич постоянно одолевал Юрия, но внезапно разболелся и умер. Стол киевский занял брат его, Ростислав Мстиславич.
- Это тятенька мой, - вставила Агафья, внимательно слушавшая Манефу.
Игорь взглянул на Агафью, затем перевёл взгляд на мать, которая продолжала рассказывать:
- Этого-то Ростислава, отца Агафьи, и прогнал из Киева мой отец, вокняжившись там первый раз. Однако он недолго просидел на столе киевском. Из Залесской Руси пришёл Юрий Долгорукий с сильными полками, и мой отец был вынужден уступить Киев ему. Но и Юрий пробыл великим князем меньше года. После его смерти мой отец вторично сел в Киеве.
Ростислав Мстиславич, соединившись с племянниками, затеял рать с моим отцом и отнял у него киевский стол. Отец призвал на подмогу половцев и наверняка утвердился бы в Киеве надолго, если бы не пал в сражении.
Манефа замолчала.
- Зачем же дед мой поганых-то призвал? - недовольно заметил Игорь. - Разве это гоже?
Манефа посмотрела на сына серьёзными глазами.
- Дед твой не просто половцев на помощь позвал, но своих родственников, - промолвила она. - Женат он был на половчанке. Что ты глядишь на меня удивлёнными глазами, сынок? И отец твой первым браком на половчанке женат был. И у Юрия Долгорукого жена была половчанка. Это стало в обычае у русских князей, на ханских дочерях жениться.
После всего услышанного Игорь пребывал в лёгкой растерянности.
Он-то думал, что Ольговичи только с Мономашичами враждуют, а у них, оказывается, и со своими родственниками Давыдовичами свары были, и какие свары! Из Давыдовичей никого уже не осталось по мужской линии, последний из них во Вщиже помер в прошлом году. А ежели были бы у Изяслава Давыдовича, Игорева деда, сыновья столь же ратные по духу, как их родитель, то владели бы они сейчас не только Черниговом, но и Киевом!
Взять хотя бы мать Игореву. По твёрдости духа никакому мужчине не уступит. Не раз Игорь слышал сожаление из материнских уст, что не дал ей бог родиться мужчиной. Мол, приходится ей из своего женского сарафана взирать на мужскую немощь и скудоумие!
Дедом своим Изяславом Давидовычем Игорь невольно восхищался после рассказа матери. И впрямь, рассуждал Игорь наедине с самим собой, лучше пренебречь старинным обычаем и доблестью добыть себе высокий стол княжеский, чем ждать милостей от дядей своих.
Вечером перед сном Игорь достал из ларца берестяную грамотку, привезённую ему зимой из Киева воеводой Бренком. То было очередное послание Вышеслава своему другу.
Развернув берестяной лоскут, Игорь ещё раз прочитал изречение некоего Вергилия, приведённое Вышеславом в конце письма: "Счастье помогает смелым".
"Верно подметил этот Вергилий, - подумал Игорь, - и пример моего деда Изяслава Давыдовича тому подтверждение".
Глава пятая
ЕФРОСИНЬЯ
Продолжая тайно встречаться с Агафьей, Игорь и не заметил, как влюбился в неё столь сильно, что это порой пугало его пылкую любовницу. Агафья трепетала при мысли, что будет, если мать Игоря или Олег поймают один из тех взглядов, какими Игорь иной раз пожирал её, либо углядят излишне смелое прикосновение к ней его руки.
Агафья сама страдала, деля ложе с нелюбимым мужем. Сердце тянулось к Игорю, который в свои семнадцать лет нисколько не уступал Олегу ни ростом, ни статью. Страдания её усугублялись ещё и тем, что неминуемо приближалась та пора, когда Игорь должен был пойти под венец с юной дочерью Ярослава Осмомысла. Уже приезжали из Галича доверенные бояре отца Ефросиньи, подтвердившие готовность Галицкого князя выдать дочь за Игоря.
В тот год скончался великий князь Ростислав Мстиславич по пути из Новгорода в Киев. В Южной Руси назревала новая распря из-за того, кому сидеть на столе киевском, а значит, и старшинство держать. Сыновья почившего в бозе Ростислава стояли за дядю своего Владимира, последнего из сыновей Мстислава Великого. Киевляне желали видеть на столе киевском Мстислава Изяславича, двоюродного брата Ростиславичей, памятуя об отце его храбром Изяславе, сопернике Юрия Долгорукого.
Ольговичи собирались выторговать Киев себе: чем их род хуже Мономашичей?! Последние и так столы держат в Переяславле, Владимире, Смоленске и в Залесской Руси.
Уезжая на похороны тестя в Киев, Олег при прощании сказал воеводам:
- Дружину держите наготове. Чаю, ежели не столкуются братья мои двоюродные с Мономашичами, быть большой войне.
Вместе с Олегом отправился боярин Георгий, как советник его. А заодно и как соглядатай Манефы: уж она-то за всеми княжескими сварами следила зорко.
Отъезд Олега для двух влюблённых сердец был как, бальзам на рану. Благо Агафья в это лето жила в Ольжичах, княжеском сельце неподалёку от Новгорода-Северского. Игорь наведывался в Ольжичи каждый день, часто и ночевал там. Для отвода глаз ходил рыбачить с местными парнями на Чёрное озеро.
Вернувшийся из Киева Олег привёз утешительные, вести: Мономашичи договорились с Ольговичами благодаря посредничеству Ярослава Осмомысла, сын которого был женат на Болеславе, дочери Святослава Всеволодовича. В Киеве сел племянник умершего Ростислава Мстиславича, Мстислав Изяславич, до этого княживший во Владимире-Волынском.
Дабы примирить меж собой всех князей, Мстислав Изяславич предложил пойти совместным походом на половцев, всю степь пройти и разорить кочевья поганых.
Ростиславичи и родные братья Мстислава Изяславича живо откликнулись. Одобрил этот замысел и Ярослав Осмомысл. Согласился идти на поганых и Владимир, дядя Мстислава. Даже половецкий князь, забыв на время неприязнь к Мономашичам, выразил готовность привести свою дружину в общерусское войско.
Пришлось и Ольговичам, дабы не выглядеть белыми воронами, согласиться с затеей нового киевского князя.
Поход назначили на середину июня, сбор полков - под Переяславлем.
Олег собрал новгородцев на вече, призывая всех охочих людей вступать в его пеший полк. Обещал князь горожанам, что без добычи домой никто не вернётся, поскольку не ждут половцы совместного удара всех русских князей и силы свои воедино собрать не успеют. Призыв князя возымел своё действие, больше тысячи новгородцев пожелали идти с ним в поход, ещё столько же ратников собрали княжеские бирючи по окрестным сёлам.
В Олеговой дружине было четыреста конников. Все молодцы удалые, в сече умелые, под стать воеводе Бренку.
Игорь как ни упрашивал брата взять его с собой, тот ни в какую.
"Будешь вместо меня в Новгороде. На тебя удел свой оставляю".
...Ранним июньским утром, когда туман клубится на низких пойменных лугах, Олегово войско покинуло Новгород-Северский.
Игорь ничем не мог заглушить своего расстройства. До каких же пор ему в недоростках ходить?! Как будто он меча в руках не держал и верхом ездить не умеет!
Послание Вышеслава, привезённое из Киева Олегом, тоже не прибавило Игорю хорошего настроения. Если до этого всё Игоря радовало, то теперь, едва пробежав письмо друга глазами, он недовольно отбросил его. Ему показалось, что Вышеслав не столько поучает его, сколько превозносит себя над ним. Особенно не понравилось Игорю изречение какого-то Сенеки, приведённое Вышеславом: лучше изучить лишнее, чем ничего не изучить.
"Заучился Вышеслав в своём монастыре, - сердито думал Игорь, - умных мыслей нахватался из книг и мнит себя разумником эдаким. А я для него, стало быть, дурень дурнем!"
Не зная, как избавиться от грызущей печали, Игорь сел на коня и поскакал в Ольжичи.
Агафья встретила его жаркими объятиями и поцелуями:
- У тебя вся жизнь впереди, сокол мой, - ещё намахаешься мечом. Всех половцев князья наши всё равно не истребят, на твой век хватит.
Слова Агафьи странным образом успокоили Игоря.
И в самом деле, сколько походов будет в его жизни! До каких вершин славы он сможет дойти, возглавляя войско, а не следуя в нём под началом старшего брата!
Вдобавок глаза обожаемой женщины были столь неотразимы, так прекрасно было её нагое тело, что жажда ратных подвигов мигом сменилась в юноше совсем иными желаниями. Лёжа на сеновале после всех ласк и поцелуев, Игорь гладил пушистые растрёпанные волосы Агафьи, вглядываясь в черты разрумянившегося лица, размышлял, сравнится ли красотой с нею его наречённая невеста, которую он никогда не видел.
Агафья словно прочитала его мысли.
- Вот приедет из Галича невеста, и забудешь ты меня, - тихо и грустно промолвила она, глядя в глаза Игорю.
- Тебя? - Игорь коснулся губами обнажённой груди своей возлюбленной. И проникновенно добавил! - Тебя я никогда не забуду!
...Победоносные дружины русских князей вернулись из степного раздолья в конце августа. С богатой добычей шли домой князья, притоптали они половецкие орды, дойдя до Дона. Тысячи голов скота гнали русичи, табуны степных лошадей, гурты овец... Скрипели колёсами полонённые кибитки, в которых сидели жёны и дети степняков. Много половецких воинов полегло в сечах с русичами, но ещё больше угодило в плен. Пленили князья и нескольких ханов.
Олегово воинство потеряло в походе полторы сотни человек. Но знатная добыча, посмотреть на которую сбежался весь Новгород-Северский, делала потери не столь горькими.
Новгородцы с изумлением показывали пальцем на диковинных животных - верблюдов.
- Глядите-ка, кони с горбами и коровьими хвостами!
- Тьфу! Каких только тварей нет на белом свете.
Пленных половцев на торжище продавали в рабство.
Булгарские купцы платили по серебряной монете за мужчину, от двух до пяти монет - за молодую женщину. Красивые девушки ценились дороже, но их живо раскупали боярские жёны себе в услужение.
Малорослые степные кони, слабосильные для землепашества, были неходовым товаром, зато селяне охотно приобретали крупных половецких овец, коих дружинники Олега пригнали великое множество.
Немало и других диковин можно было увидеть в тот день на новгородском торгу: и восточные ковры изумительных расцветок, и пуховые женские шали, и серебряные тонкогорлые сосуды. Кто-то продавал изогнутую половецкую саблю с рукоятью в виде бегущего пардуса, кто-то половецкий кафтан, расшитый блестящими бляхами. За бесценок расходились кожаные сёдла, уздечки и стремена; тут и там мелькали бухарские кольчуги, лёгкие круглые щиты и ясские островерхие шлемы, снятые с убитых степняков. Было на что посмотреть и было что купить!
Во время пира в княжеском тереме Игорь, дрожа от восторга, слушал похвальбу подвыпивших Олеговых гридней:
- Сколь поганых мы порубили за Удаем-рекой, не сосчитать!
- А за речкой Орелью - и того больше!
- Покуда к Дону вышли, столь полону набрали, что еле тащились по степи, обременённые обозами. Только баб половецких с ребятишками было тысяч двадцать!
- А сколь на Дону поганых попленили, и ханов в том числе.
- Да не перечесть!
- И русских людей из неволи не одну тысячу_вызволили.
- Запомнят поганые это поход!
- Допрежь остерегутся на Русь ходить.
Воеводы и вместе с ними Олег восхищались киевским князем.
- В отца пошёл Мстислав Изяславич, - молвил Бренк. - Тот в рати тоже расторопен был. Коль садился врагу на загривок, то гнал его до полного изничтожения.