- Позвольте нам судить, опытность это или неопытность. Перед вами один вопрос: кто виноват в авариях оборудования - мы или фирмы? Вы утверждаете, что фирмы поставляют нам исправное оборудование, так ведь?
- Так.
- Значит, мы ломаем?
- Получается так.
- "Получается"… Для чего вы запутываете дело, Колчин? Я вас спрашиваю: наши люди ломают аппараты?
- Да.
- Кто эти люди, их фамилии?
- Надо посмотреть акты.
- Посмотрите. Они у вас есть?
- У меня их нет, не я отвечаю за этот участок.
- Моя хата с краю? Вражеская философия.
- Я не говорю, что это хорошо, - испуганно проговорил Колчин, - но…
- Мы все за это отвечаем, - снова перебил его следователь. - А вы, Колчин, в особенности. Мы давно вас ждали. Ждали, что вы приедете, расскажете о безобразиях, которые творятся на ваших глазах. А вы не пришли - не захотели. - Он сокрушенно покачал головой. - А какие прекрасные возможности у вас были. Помочь государству, доказать свою искренность, свою преданность. И этих возможностей вы не использовали. Вы не хотите разоблачения вредителей и саботажников! Вы хотите, чтобы они продолжали вредить и саботировать?
- Я честно работаю и ничем не давал повода…
- Как же не давали?! Ведь вы скрыли свое прошлое. Почему вы скрыли? Честные люди не скрывают.
- Это была моя ошибка. Я хотел спокойно работать.
- Хотели спокойно работать? Значит, если бы вы написали правду, вам бы не дали спокойно работать? Только за то, что ваш отец осужден? У нас трогают невинных людей? Наши законы несправедливы? Вы считаете наши законы справедливыми?
- Да, конечно.
- Почему же вы их обошли?
Колчин молчал.
- Вы их обошли, чтобы проникнуть на завод! У вас есть родственники за границей?
- Нет.
- Вы это утверждаете? - так, будто ему известно совсем обратное, спросил следователь.
- У меня нет родственников за границей.
- Допустим, - сказал следователь опять так, будто ему известно совсем обратное, - почему же вы выбрали работу, связанную с иностранцами?
- Я ее не выбирал. Я имею дело с иностранцами по должности.
- Но ведь вы пробрались на эту должность. Напиши вы все честно, вас бы не допустили на нее. А вы скрыли, пошли на обман. Покрываете вредителей и ищете связи с иностранцами. Вот какой круг получается! Или вы не понимаете, кого они к нам присылают? Может быть, эти иностранцы наши друзья?
- Я имею с ними только деловые связи. Никаких разговоров…
- Будь вы бдительны, Колчин, - сказал вдруг следователь, - вы бы предотвратили не одну диверсию. Слабость наших людей составляет не техническая отсталость, а политическая беспечность, слепое доверие к людям. Об этом нам с вами, Колчин, всегда надо помнить.
Эти два слова "нам с вами", сказанные с дружелюбной досадой, открыли перед Колчиным новую психологическую перспективу. Он хотел, чтобы с ним разговаривали как с обыкновенным человеком, рядовым, простым человеком, хотел подчиняться сильной властной воле, которая бы думала за него, решала за него, берегла и охраняла его. Именно это он услышал в словах следователя. Он понимал, что стоит за этим. Пусть! Лишь бы выйти отсюда на день, на час, а там он уйдет от них.
- С какими иностранцами вы имели и имеете дело?
Колчин перечислил фирмы, у которых принимал оборудование.
- Как они к нам относятся?
Подыскивая выражения, которые понравились бы следователю, Колчин сказал:
- Вряд ли они нам сочувствуют.
- Из чего это видно?
- Они люди другого мира.
- Конкретнее, конкретнее! Почему вы утверждаете, что они нам не сочувствуют?
Колчин понял, что попался.
- Особенных фактов нет, - осторожно проговорил он и тут же испугался злой гримасы следователя, - но они думают, что мы не сумеем эффективно эксплуатировать аппаратуру, неопытны, не располагаем грамотными кадрами.
- Факты, факты! Что, это у них на лице написано? Факты давайте! Не забывайте, где вы находитесь, Колчин! Надо отвечать за свои слова. Домыслы и предположения никого здесь не интересуют. Только факты! Выкладывайте, выкладывайте! Факты, имена, разговоры!
- Я не знаю, насколько это существенно. Один их мастер, Мюллер, он уже уехал в Германию… Он вел монтаж девятого корпуса. Так вот Мюллер говорил, что эти девчонки, он имел в виду наших аппаратчиц, переломают оборудование и в конце концов взорвут завод. Мол, в Германии на таких аппаратах работают старые, опытные рабочие, а у нас девчонки.
- Он при вас это говорил?
- Да.
- Кто еще был при этом?
- Он при всех говорил, никого не стеснялся. Он знал дело, но брюзжал, всем был недоволен, говорил, что у нас плохая организация.
- Все же при ком он говорил, что девушки взорвут завод?
- При всех. И при начальнике корпуса Загороднем. И при директоре комбината Кузнецове. При всех.
- Кузнецов слышал, как он говорил про взрыв завода?
- Все это слышали.
- Кузнецов слышал, как он говорил про взрыв завода?
- Слышал.
- И как реагировал?
- Как все - смеялся. Но он уважал Мюллера. И когда Мюллер обращался к нему, удовлетворял его требования.
Колчин хотел добавить: "Потому что эти требования были справедливы", но не добавил. Какое это имеет значение? Мюллер, старый сварливый немец, давно уехал. И все, что болтал Мюллер, не имеет никакого значения. А Кузнецов в защите не нуждается. По сравнению с Кузнецовым этот человечек - никто!
- Кто инструктировал аппаратчиков? Он же, Мюллер?
- Да. Инструктаж вела фирма.
- Я спрашиваю: Мюллер инструктировал аппаратчиков?
- Мюллер.
- Так, - задумчиво проговорил следователь. Посмотрел на Колчина. И вдруг засмеялся. - А ведь в девятом корпусе были аварии. А, Колчин! Были?
- Были.
- И вы не видите никакой связи?
Колчин молчал. Только теперь дошла до него эта нелепая и страшная логика.
- А ведь связь-то есть, Корней Корнеевич! - улыбаясь, продолжал следователь. - Немец проговаривается, что будут аварии, и аварии происходят. Немец заранее сваливает все на аппаратчиц, а их отдают на инструктаж этому же немцу. Немец прямо говорит об этом директору завода, а тот только посмеивается и спешит удовлетворить все требования немца. И никого это не настораживает.
Некоторое время он молчал. Потом тронул допросные бланки, пододвинул к себе, опять отодвинул.
- Как же нам быть, Колчин? Вы понимаете, как вы будете выглядеть в этом протоколе? Плохо будете выглядеть! Неприглядно.
Он обиженно вздохнул, как бы досадуя на Колчина за то, что приходится выручать его.
- Вам следует хорошенько подумать, Колчин. Подумать, как жить дальше, как вести себя. Мы вас ждали - вы не пришли. Пойдем еще раз вам навстречу, дадим еще раз возможность доказать свою искренность. Но смотрите, как бы эта возможность не оказалась последней! - Твердо выговаривая слова, он продолжал: - Я не буду составлять протокола. Вы сами напишете все, что здесь рассказали. Что рассказали и что еще вспомните. А вам есть что вспомнить, Колчин! Мы от вас многого не требуем. Только факты! Аварии, их виновники, Мюллер, разговоры Мюллера, Загородний, Кузнецов. Повторяю: только факты! Все это вы могли бы рассказать на любом собрании и выполнили бы этим свой долг.
Если он откажется, то не выйдет отсюда, если не подчинится, то погибнет. А за что он будет погибать?! Честь? Кому она нужна! Совесть? Что с ней делать! Кто узнает о нем, кто пожалеет? В отделе созовут митинг, объявят его врагом народа. Выцарапаться отсюда во что бы то ни стало! Сохранить себя, жизнь сохранить свою! Он понимает, чего они от него хотят, этого они никогда не получат, он им не помощник уничтожать людей. Только бы выйти за эти двери…
- Когда я должен это написать?
- Недели вам хватит?
"Недели…" Колчин старался не выдать своей радости:
- Надо все акты подобрать.
- Значит, в следующую пятницу. В семь часов вечера вас устраивает?
- Да.
- Придете сюда. Пропуск на вас будет готов.
Дорога до улицы была самой длинной в его жизни, он не верил, что ему дадут ее пройти. Он шел по коридору, спускался по лестнице и ухватился за перила, когда через входную дверь увидел свет и солнце улицы, почувствовал, ее запахи, услышал ее звуки - звуки и запахи жизни.
Главное - усыпить их бдительность, не выдать себя. Пусть думают, что он оправдает доверие. Они всесильны, а он их перехитрит. Кто-то невидимый, всемогущий следит за каждым его шагом, движением, помыслом - он обманет этого невидимого соглядатая.
Он шел по улице не оглядываясь, - оглянувшись, он бы выдал себя. Не оглядывался он и в трамвае, и когда шел от трамвайной остановки к дому, и когда отпирал калитку. Даже не запер - для этого надо было бы обернуться.
На работе он, как обычно, принялся за свои дела. Но не хлопотал, как раньше, - это уже не имело значения. Если его объявят вредителем, никто не вспомнит, каким хорошим работником он был, скажут, что он был плохой работник: вредитель не может быть хорошим работником.
Кругом люди работали, разговаривали, смеялись. Как они могут смеяться! Люди! Люди знали, что его отец ни в чем не был виноват. Честный железнодорожный трудяга! И судьи знали. И все же записали в приговоре: "…перевыполняя на своем участке план ремонта паровозов, тем самым маскировал вредительскую работу остальных членов диверсионной группы". Люди, заполнившие клуб, встали и молча выслушали приговор - расстрелять! Колчин тоже встал, смотрел на сцену, слушал приговор. Когда их уводили, отец глазами поискал его в зале, повернулся и пошел, окруженный конвоирами. Колчин увидел его старую спину, седые волосы на затылке…
Нет! Он так не пойдет, не понесет голову на плаху. Только бы обмануть невидимого соглядатая, который стоит рядом с ним, стережет каждое его движение.
Колчин разыскал папки с аварийными актами, проверил, когда Мюллер вел монтаж девятого корпуса. Он делал это открыто, документы лежали на его столе, уйдя на обед, тоже оставил их на столе, вечером не сдал секретарю, а положил в ящик стола. Пусть смотрят, пусть проверяют!
Все, что нужно, он выписал на отдельный листок: даты аварий, номера актов, фамилии причастных лиц. Это была еще не та бумага, которую требовал следователь, всего лишь ее конспект. Ничего дурного в ней не было - обыкновенный рабочий документ, эти факты никому не угрожают, все равно он им ее не отдаст.
Но когда Колчин положил листок в карман, неожиданное и спасительное чувство защищенности пришло к нему. Он выбрался из трясины на твердую дорогу. Место, на котором он стоял, оказалось совсем не страшным. Страшным было то, к чему эта дорога вела. Но Колчин и не собирался идти по ней: он составил конспект только для невидимого соглядатая.
Он лежал возле его сердца, этот листок, но не жег, а защищал, как панцирь, как броня. Теперь Колчин не боялся даже ареста. Пожалуйста! Он честно собирался все написать. Но не успел. Не успел, что поделаешь. Вот он, листок с записями. Хотел, но не успел. Не ус-пел.
Мысль убежать Колчин отверг. Куда он убежит без документов? И здесь он уже живет, работает, уже через все прошел. На новом месте надо все начинать сначала, снова пройти через все.
Он должен уехать в Челябинск, только так он их проведет. В Челябинске создается агентство завода, постоянное представительство для приемки оборудования от уральских поставщиков. В Челябинск они за ним не поедут. Но на комбинате есть только один человек, который может его туда послать. Этот человек - Кузнецов. Единственный человек, чья воля не оспаривается никем и выполняется всеми.
В среду Колчин был на совещании у Кузнецова. Вводился в эксплуатацию двадцатый корпус. Пуск корпуса - событие, равное пуску завода, каждый корпус здесь равен заводу. Все знали: пустить его к первому невозможно. Но все знали: первого числа корпус будет пущен. Этот высокий, сухощавый, еще стройный человек в военном френче, с копной соломенного цвета волос, отдавал распоряжения с решительностью, на которую способен человек всесильный. Колчин не сомневался в том, что он его спасет. Не только потому, что это в его собственных интересах. Кузнецов ценит людей, полезных делу, которому сам беззаветно служит.
Совещание кончилось. Несколько человек задержалось возле Кузнецова, договаривая свои дела. Наконец ушли и они.
- Что у вас, Корней Корнеевич?
- Петр Андреевич, - сказал Колчин, - пошлите меня в Челябинск.
В самой просьбе не было ничего необычного. Необычным был дрогнувший голос Колчина.
- Почему вы хотите ехать в Челябинск?
Скажи Колчин, что эта работа ему интересна, привлекает его, что он, допустим, хорошо знаком с заводами-поставщиками или имеет полезные для комбината связи, то есть выдвини он мотив, связанный с общими интересами, - Кузнецов, возможно, отнесся бы к его просьбе благосклонно. Колчин не выдвинул такого мотива. Он должен играть наверняка - послезавтра пятница. Ему мало получить согласие. Его должны отправить в Челябинск немедленно, сегодня, с последующим оформлением, так, чтобы Ангелюк узнал об этом, когда он будет уже в Челябинске.
- Меня вызывали… - сказал Колчин.
Кузнецов нахмурился:
- По какому делу?
- Видите ли, мой отец…
- Это известно. Зачем вас вызывали?
Колчин умоляющим взглядом смотрел на Кузнецова Он не имеет права ничего рассказывать. Сказав, что его вызывали, он уже совершил преступление.
Кузнецов сделал вид, что не замечает этого взгляда. Кто этот человек: болван или провокатор? Приходить сюда с таким сообщением, в такое время.
- Они интересуются аварийностью…
- Пусть это вас не беспокоит, идите и работайте.
- Они считают, что я пробрался на завод, чтобы иметь дело с иностранцами.
Кузнецов понял намек. Но не от Колчина должен он получать такую информацию.
- Идите и работайте!
- Умоляю вас, переведите меня в Челябинск. Сегодня же. Это очень важно. И не только для меня.
- На Урал мы пошлем другого человека, - сказал Кузнецов.
Считая Кузнецова лицом неприкосновенным, Колчин совершил роковую ошибку, упоминая его имя, придал себе ценность, которая вредила ему.
Будь это десять, даже пять лет назад, Кузнецов вмешался бы. Теперь он этого не сделал. Не те были годы. Он сам под огнем, теперь все под огнем. Кузнецов защищал не себя. Построить крупнейший в стране химический комбинат было делом его жизни, его революционным, партийным долгом. Из-за одного человека, пусть даже невинного, он не мог ставить под удар громадный коллектив самоотверженно работающих людей. Ему ничего не стоило направить Колчина в Челябинск. Но это означало пойти на тайный сговор. И с кем?
13
Через двадцать лет Колчин отказывался от показаний в том самом доме, где двадцать лет назад эти показания давал. Как и тогда, им владело паническое стремление выйти отсюда. Но он вышел не очищенным, а еще больше запутанным в своем преступлении. Он не мог сказать, как Ангелюк: я так это тогда понимал. И тогда он это так не понимал.
Жизнь прожита, и плохо прожита, ничтожно прожита, подло прожита. С этим к кому идти, кому об этом сказать? А сказать надо. Встать и рассказать все. Ему надоело ждать и пугаться каждого шороха. Тогда он был молод, дорожил жизнью, спасал семью. Теперь у него нет молодости, нет семьи, сколько ему осталось жить? Пусть люди слушают, пусть ужасаются. Подробно, обстоятельно, по порядку. Главное, по порядку. Чтобы был во всем порядок, чтобы было все ясно, все чисто. Во всем разобраться и навести порядок. И когда он наведет порядок, все встанет на свои места, станет ясным и понятным. Станет ясным, понятным, чистым. И будет ясно и понятно, с чего начать, к кому идти, что сказать. И что сказать, и как сказать. Это очень важно - как сказать, чтобы поняли.
Он вернулся к себе, просмотрел ящики стола, привел в порядок служебные бумаги. Главное - навести порядок, порядок надо навести. Эти бумаги в корзину, эти - секретарю, эти сложить по датам, по числам, по вопросам, чтобы был полный порядок. Скрепки валяются - в коробочку их. И булавки в коробочку. Грязь, крошки, ящики выбить, вытряхнуть. Запущено, грязно, плохо, очень плохо. Все должно быть чисто, ясно, аккуратно.
Потом он пошел в седьмой корпус. Он все продумал, все сделает по порядку. Главное - удержать в голове этот продуманный, ясный порядок, иначе все перепутается и он сделает не так, и опять не будет ни ясности, ни чистоты, ни аккуратности. Прежде всего поговорить с Фаиной. Ей ничего не надо объяснять - все поймет, мудрая женщина. Она знает, что он не такой плохой, старался делать и хорошее. Она одобрит, подбодрит его, простая умная женщина. Они с Фаиной здесь с первых камней, с первых кирпичей, разве здесь нет и его труда? Неужели это не учтут, не оценят? Фаина подтвердит, она все подтвердит, умная, добрая, сердечная женщина.
Признавался ли когда-нибудь Колчин Фаине в том, что совершил? Вряд ли. Но Фаина все понимала. Простила ли ему это? Может быть, и не простила. Но когда Колчин пришел к ним в барак, Фаина не прогнала его. Она была простая женщина. Ставя себя на место Колчина, она не знала, выдержала бы она все эти мучения. Что сделано, того не вернешь. Кое-кто обходил ее и Лилю за версту. Колчин не обошел, а пришел к ним. Не оттолкнула она и его помощи. Если человек сделал плохое, нельзя мешать ему делать хорошее. Колчин брал Лилю поиграть с Ирочкой - пусть побудет в хорошем доме: что видит она в бараке? Пьянь, ругань, деревенщину. И одеть Лилю ей хотелось получше, и накормить послаще бедную сиротку.
Колчин вошел в корпус, поднялся в цех. Фаины у аппарата не было. У аппарата стояла Лиля. И он сразу увидел того, во френче, с золотой шевелюрой, молодого, решительного. Так она была похожа на него.
Колчин стоял возле лабораторного столика и смотрел на Лилю, как смотрел на нее на маленькую. Но как тогда, так и сейчас он ничего не мог ей сказать. Тогда бы она не поняла, сейчас поймет так, как поймут все.
Теперь он хорошо знал, как поймут все. Его никто не оправдает. Он хотел все рассказать, но не может. Не может, чтобы это узнала Лиля.
Размышляя об этом, он делал вид, будто рассматривает журнал на лабораторном столике. Потом налил в пробирку дихлорэтан.
В эту минуту он не думал о том, что берет дихлорэтан у Лили. Перед тем, что ему предстояло, уже ничто не имело значения.