- За выпускной класс, - сказал я, ужасно радуясь, что Уэйн пришел, что мы снова, как в старые добрые времена, тусуемся вместе. От этого возникло ощущение, что, несмотря на то, как безумно стало все вокруг, жизнь еще может вернуться в свое прежнее, нормальное русло.
Уэйн сделал длинную затяжку и как будто оценивающе оглядел меня.
- Джо, - произнес он наконец, - ты по-прежнему мой лучший друг.
- Я знаю.
- Отлично.
Мы сидели и дружно молчали, глядя вверх, в ночное небо, а в дыму, окружавшем нас, витало множество невысказанных слов. Если когда и обсуждать все эти вещи, то только теперь.
- Уэйн, - осторожно начал я.
- Слушай, ничего не говори, - сказал он с грустной улыбкой. - Я и так по уши в дерьме. Если мне еще придется это обсуждать, я, наверное, просто свихнусь.
- Ладно, - сказал я и с таким облегчением выдохнул, что мы оба расхохотались. Внизу на школьной лужайке появился толстый скунс и принялся суетливо бегать туда-сюда, уткнувшись носом в землю, как будто уронил контактную линзу. Я следил за движениями скунса, пока Уэйн прикуривал нам по новой сигарете.
- Наш последний школьный год, - сказал он и, прежде чем отдать мне сигарету, затянулся сразу из двух. - Лучшее время жизни.
- Если вот это - лучшее, то я готов хоть сейчас сдохнуть, - сказал я.
Уэйн улыбнулся:
- Пригласил бы ту девчонку, Джо.
- Какую девчонку?
- Ну эту, Карли как-ее-там.
- Карли Даймонд, - сказал я. Все второе полугодие я по ней сох и не раз упоминал об этом в разговорах с Уэйном.
- Она симпатичная, - сказал Уэйн. - Не упусти.
- Ну, может быть.
- А в чем дело?
- Мы разговаривали-то с ней всего один или два раза, - сказал я. - Нельзя же после пары обычных разговоров вдруг взять и пригласить человека на свидание.
- Как раз так и надо!
- Мне кажется, надо сначала узнать друг друга получше, а не так, с бухты-барахты.
- Глупости! - сказал Уэйн. - Как раз в тот момент, когда вы уже знакомы, но отношения еще не определены, и нужно действовать. Девчонки делят ребят на "парней для дружбы" и "парней для потенциальных отношений". Важно сразу попасть в правильную категорию. Если ты будешь действовать в своем стиле, то в конце концов будешь записан в друзья, а сменить категорию потом очень и очень трудно. Она станет тебе рассказывать про парней, которые ей нравятся, а тогда уж лучше получить отказ в самом начале.
- Спасибо, - говорю, - но мой путь мне кажется более правильным.
- И у тебя, конечно, накоплена масса фактов, подтверждающих твою правоту.
- Иди ты знаешь куда!
- Прости, но у меня были другие планы.
Некоторое время мы молча курили, наблюдая за тем, как в домах вокруг постепенно гаснет свет. Заусенец луны укрылся за горсткой серых облаков, и я поежился от подступившей ночной прохлады. "Вот что чувствуешь, когда ускоряется время", - подумал я.
Уэйн повернулся ко мне и с серьезным видом затушил сигарету.
- Нам надо сделать татуировки, - сказал он.
Глава 11
В девятом классе я страшно увлекался плакатами с рок-звездами - очевидно, именно тогда я в последний раз занимался украшением своей комнаты. Над сосновым комодом-верстаком в углу висит увеличенный портрет девушки с альбома группы Duran-Duran "Рио". У окна, выходящего на ту же сторону, что и главный вход, висит плакат The Cure. На дальней стене, над кроватью, уместились сразу и Элвис Костелло, вопросительно глядящий поверх очков в стиле Бадди Холли, и Ховард Джонс, улыбающийся из-под залаченной челки, - фотография сделана минут за пять до того, как синти-поп был под смех и улюлюканье изгнан с музыкальной сцены. Мне казалось, у меня был более продвинутый музыкальный вкус - видимо, я в очередной раз не сделал поправку на пристрастность, которой грешат мои воспоминания. На секунду у меня поднимается настроение, потому что на двери ванной я вижу портрет молодого, бородатого Спрингстина, потеющего над гитарой, хотя я наверняка повесил его туда просто для солидности.
На двери моей комнаты, на кнопках, с мятыми и изодранными от многочисленных прикосновений белыми краями, висит плакат из "Звездных войн", прямо как в песне Everclear. Я тихо напеваю их строчку: Я хочу того, что я раньше имел, как плакат из "Звездных войн", что над кроватью висел. Невольно приходится усомниться в самобытности своей жизни, если она вся идеально укладывается в строки рок-песни.
На комоде стоит мой старый фишеровский проигрыватель. Я нажимаю большую серебряную кнопку пуска, и приборная панель загорается с громким хлопком, усиленным динамиками. Я завороженно наблюдаю за тем, как звукосниматель автоматически поднимается и перемещается в сторону вертушки, на которой уже крутится пластинка. Собственно, с чего бы ему не работать, но я все равно поражаюсь. Он воткнут в розетку, которая находится за комодом, и я помню, как пытался сдвинуть комод настолько, чтобы можно было просунуть вилку. Удивительно, как результат действия, совершенного ребенком, который потом вырос и стал мною, сохранился неизменным до моего возвращения - как будто было известно, что я вернусь. Внезапно в непрерывности времени происходит сбой, и мы с этим пареньком синхронизируемся: я отчетливо вижу его, ощущаю его мысли и страхи в своей голове, по моим жилам начинает бежать его более молодая кровь - на какую-то долю секунды, восприняв его на молекулярном уровне, я снова становлюсь им. У меня подгибаются ноги, и я быстро опускаюсь на кровать. Свою кровать. Из динамиков доносится скрипучая запись песни Питера Гэбриэла "В твоих глазах". Ну как тут не улыбнуться.
Я захожу в туалет в коридоре, и рука сама вспоминает, что рычажок слива нужно сначала подтянуть вверх, а уже потом нажимать, эдакая сантехническая причуда, от которой так и не избавились со времен моего детства - отец-то живет один, и туалет в коридоре ему без надобности. Я пытаюсь представить себе такое стечение обстоятельств, при котором отец мог бы воспользоваться этим туалетом, но у меня ничего не выходит. Есть туалет на первом этаже, есть в его спальне - сюда ему и заходить незачем, не такой человек Артур Гофман, чтобы ни с того ни с сего менять свой обычный сценарий справления нужды.
Вернувшись в комнату, я подхожу к двойному окну, которое выходит на лужайку перед входом, и рассеянно провожу пальцем по белой пластиковой решетке. Эту решетку установил отец, потому что голуби постоянно принимали большое окно за открытый проем и врезались в стекло. Хорошо помню этот кошмарный хруст костей, от которого я вскакивал с кровати ранним утром. Потом я неуверенно шел к окну и осторожно смотрел вниз, на крыльцо, где лежала оглушенная внезапным ударом птица. Обычно через несколько минут они отходили и снова взлетали в воздух, летели нетвердо, по кривой, потрясенные, но совсем ничему не научившиеся на своем болезненном опыте, кроме того что иногда воздух может неожиданно сгуститься и сбить их с неба на землю. С некоторой периодичностью эти удары оказывались смертельными, и мне приходилось брать в гараже красную лопату для снега и хоронить птицу в неглубокой безымянной могиле за изгородью. Когда мне пришлось во второй раз похоронить голубя с размозженным черепом, меня так сильно вырвало и потом еще так долго мутило, что отцу пришлось установить на окно решетку; при этом он ворчал себе под нос, что уж слишком я нежен.
В дверь звонят, и, как ни досадно мне отрываться от воспоминаний о музыкантах с жуткими прическами, разбившихся в лепешку птицах и моем нечутком отце, я встряхиваюсь и бегу вниз открывать.
То жалкое подобие человека, которое я вижу на крыльце отцовского дома, в обвисших джинсах и старой куртке с эмблемой "Кугуаров", оказывается Уэйном Харгроувом, но проходит некоторое время, прежде чем я узнаю его. От когда-то густых светлых волос осталось только несколько бесцветных прядей, которые в беспорядке раскиданы по его черепу, под глазами, провалившимися в глубь глазниц, залегли темные круги. Он страшно худой, угловатый, плечи сгорблены, локти торчат, и выглядит таким потухшим, как будто ему гораздо больше лет. И словно бы этого мало, на болезненно-прозрачной коже лба и шеи виднеются маленькие бордовые образования - зловещие признаки саркомы Капоши.
- Значит, слухи не врут, - говорит мой старый друг, опираясь о дверной косяк со знакомой легкостью, как будто бы только вчера, а не семнадцать лет назад он мог зайти ко мне в любой момент, как только ему вздумается. - Блудный сын вернулся в отчий дом.
- Добрые вести не сидят на месте, - отвечаю я с улыбкой, пожимая его руку. Я чувствую, как от моего рукопожатия под влажной, с папиросную бумагу толщиной, кожей смещаются как будто ни к чему не прикрепленные кости.
- В этом городе никакие вести не сидят на месте, - отвечает Уэйн. - Кому, как не местному пидору, это знать!
Мы некоторое время разглядываем друг друга.
- Как я рад тебя видеть, - говорю я.
Он ухмыляется, и в его опустошенном лице на какое-то мгновение проступает прежний Уэйн, молодой, напористый, вечно веселый.
- Что ж ты не скажешь, что я прекрасно выгляжу? Что годы пощадили меня?
- Как раз собирался спросить, как фамилия твоего диетолога.
Уэйн так громко и заливисто смеется, что я радуюсь, что решил не юлить.
- Можно мне войти? - спрашивает он неуверенно, и я замечаю перемену в выражении его лица, краткую вспышку сомнения, как если бы он ожидал, что его легко могут не пустить. В эту минуту я ощущаю слабый холодок той изоляции и отчужденности, которые он, конечно, испытывает в Буш-Фолс, будучи единственным открытым гомосексуалистом.
- Ну, как сказать, - отвечаю я. - Ты не зол на меня?
- Обещаю не выливать на тебя никаких напитков, если ты об этом.
- Тебе уже донесли?
- Да, болтают всякое, - отвечает он и театрально закатывает глаза, входя в прихожую и оглядываясь. - Ого. Будто в машине времени.
- Не то слово, - отвечаю я. - Моя комната - просто храм восьмидесятых.
- Могу себе представить.
Он спрашивает про отца, и я кратко описываю его состояние и сообщаю общий пессимистичный прогноз. Он внимательно слушает, пытаясь выудить из кармана рубашки сигареты и спички. Зажигает спичку одной рукой - этот трюк он освоил еще в школе - и глубоко и жадно затягивается.
- Будешь?
- Уже есть, - отвечаю я, и мы улыбаемся старой общей шутке. - А в твоем состоянии можно курить?
- Нужно.
Он цинично округляет брови, и я потрясенно вижу, что делает он это с чисто гейской манерой: вальяжно, самокритично и немного по-женски. Интересно, а в школе все это уже было и я просто не замечал, или эта привычка выработалась у него за годы, что он провел в Лос-Анджелесе, перебиваясь случайными заработками и пробуясь на роли в бесконечной череде почивших в бозе телесериалов? Временами мы писали друг другу саркастические письма, описывая последние случившиеся с нами поврозь неудачи. Где-то в середине моего второго курса Уэйн сдал плановый анализ на ВИЧ, и результат оказался положительным, после чего письма прекратились. Только недавно, в одном из нечастых разговоров с Брэдом, я узнал, что Уэйн вернулся в Буш, и я несколько раз давал себе обещание позвонить ему, но, понятно, руки так и не дошли.
Я смотрю на изможденное лицо Уэйна, на ввалившиеся глаза, к горлу у меня подступает комок, и мне приходит в голову, что он очень похож на тех голубей, которых я хоронил ребенком, - летел себе, летел, никого не трогал, и вдруг воздух перед ним взял да и сгустился.
- Давно у тебя появились симптомы?
- Кажется, я как раз перешел границу между достаточно давно и слишком давно, - отвечает он, печально улыбаясь.
- Ты дома живешь?
- Ага. Как будто моей мазохистской натуре одного СПИДа было мало.
- А как старшие Харгроувы?
- Довольны, что оказались правы, - говорит он с кислой улыбкой. - Мать всегда говорила, что я буду гореть в геенне огненной за свои грехи.
Мать Уэйна - такая железная леди, вышивает подушечки заковыристыми библейскими стихами и владеет огромной коллекцией номеров "Ридерс дайджест", которые орошает слезами по воскресеньям после посещения церкви. Рядом с ней отец Уэйна кажется просто невидимкой - хрупкий лысеющий человечек, он всегда говорит шепотом, как будто боится кого-нибудь разбудить.
- Тебе что-нибудь налить? - предлагаю я, хотя на кухне еще не был и понятия не имею, из чего там можно выбирать. Любимыми напитками отца всегда были пиво и "Гаторэйд", но я подозреваю, что, как и прежде, запасов он не держит, всегда закупаясь на один раз.
- Нет, спасибо, - отвечает Уэйн. - На самом деле я за тобой пришел.
- Правда? И что ты хочешь предложить?
- Выпить, - отвечает он с таким видом, как будто ответ очевиден. - Несмотря на печальные обстоятельства, налицо возвращение в родные пенаты, встреча после долгой разлуки, так сказать. Мы просто обязаны как следует напиться.
Я скептически смотрю на его хрупкую фигуру.
- Ты собираешься как следует напиться? Тебе это точно не полезно.
- Да брось ты, - говорит он, нахмурившись. - Посмотри на меня: тебе не кажется, что поздновато отказываться от спиртного? - В голосе Уэйна звучат незнакомые нотки, я не помню их по школьным временам: в его шутливый тон вплетены стальные нити горького смирения.
- Все действительно так плохо? - спрашиваю я и быстро поправляюсь: - Я хотел сказать, болезнь действительно прогрессирует?
- Близится финал.
Эта фраза и сопровождающее ее выражение лица впервые выдают трещину во внешней шутливой оболочке. Некоторое время мы просто молчим, вместе проникаясь всей глубиной трагедии, наполняясь той щемящей близостью, в которой способны делить горе только старые друзья. Я шумно вздыхаю, жалея о том, что не умею выражать чувства яснее, и Уэйн тоже вздыхает, жалея, наверное, что заболел СПИДом.
- Старик, мне страшно жаль, - говорю я. - Я просто не знаю, что сказать.
Он кивает и тянет на себя входную дверь.
- По дороге придумаешь.
Мы выходим на улицу, в пригородные сумерки приглушенных пастельных тонов. Цикады уже уснули, а сверчки еще не начали ночного концерта, и, охваченный тишиной, я на какое-то мгновение замираю на крыльце, глубоко вдыхая запах свежескошенной травы, прохладной щебенки и едва различимый аромат жимолости. Меня внезапно захлестывает волна ностальгии по юности, по дому, в котором я вырос.
- Ты что-то забыл? - спрашивает Уэйн со ступенек.
- Многое, - отвечаю я в смятении.
Его улыбка без всяких слов передает мне, что он понял, о чем я.
- С возвращением, старик.
Он указывает на "мерседес":
- Я так понимаю, эта похабная тачка - твоя?
- Честно говоря, да.
- Супер, - говорит он, распахивая пассажирскую дверцу. - Посмотрим, на что она способна.
По требованию Уэйна я выезжаю на Пинфилд-авеню, пустынную проселочную дорогу, огибающую весь Буш-Фолс, и давлю на газ. Стрелка спидометра проходит отметку в девяносто миль, и "мерседес" рычит богатырским рыком. Уэйн на пассажирском сиденье полностью открывает окно, впуская хлесткий злой ветер. Уэйн закрывает глаза и улыбается, а ветер нещадно треплет его голову, смешно раздувая уцелевшие остатки волос.
- Втопи! - кричит он, перекрывая шум ветра и мотора. - Давай на полную катушку!
Я укоризненно качаю головой и еще сильнее вжимаю педаль в пол. Стрелка перебирается за сотню, и мы начинаем ощущать каждую вмятину и каждый камушек на старом покрытии мостовой. Я крепче сжимаю руль и думаю про себя, что добром это не кончится. Уэйн на пассажирском сиденье кажется еще более истощенным, и меня охватывает безумный страх: вдруг такой сильный ветер сорвет эту тончайшую кожу с его хрупких костей.
- Быстрее, - говорит он.
- Ты даже не пристегнулся.
Он поворачивается ко мне и саркастически улыбается.
- Это одно из преимуществ моего состояния, - говорит он и вдруг начинает вопить во все горло с утрированным мексиканским акцентом, бешено жестикулируя: "Кому нужны вонючие ремни!"
Мимо нас зеленым туманом проносятся деревья, а шины "мерседеса" взбивают дорожную пыль. Стрелка дрожит на отметке сто пятнадцать - кажется, я никогда столько не выжимал. Мы несемся в ночи, я и Уэйн, две одинокие потерянные души; как поршни ходим ходуном в сиденьях, когда машина подскакивает на ухабах, рассекая воздух, струи которого отчаянно разбегаются в стороны в ксеноновом свете фар. Может, все дело не в скорости, а во времени, в попытке остановить его, заставить все, черт возьми, двигаться помедленнее.
- Быстрее! - вопит Уэйн, ликуя. - Что, струсил?
- Ты оказываешь на меня дурное влияние, - говорю я.
- Давай, давай, - увещевает он меня. - Чего ты боишься?
Как по заказу, позади раздается нарастающий вой полицейской сирены, и в следующий миг в зеркальце заднего вида начинают мигать фары.
- Засекли, - говорит Уэйн, не в силах сдержать восторга.
- Черт, - тяжело выдыхаю я. - Ну что, рад?
Уэйн наклоняется вперед, к своему зеркальцу.
- Мне кажется, мы еще можем оторваться, - говорит он совершенно искренне, и в глазах у него горят огоньки.
- Ты шутишь.
- Да ладно. Один раз живем.
Я торможу, и Уэйн с надутым видом глядит в окно, как обиженный подросток.
- Ну и пожалуйста. Как хочешь.
Бросив на него хмурый взгляд, я останавливаюсь у обочины, а в нескольких метрах от меня тормозит полицейская машина.
- Это Мыш, - говорит Уэйн.
- Что? - Я перегибаюсь через него, чтобы достать документы из бардачка.
- Из нашей школы. Мыш Мьюзер.
- Не может быть.
Я разглядываю в зеркальце приближающегося полицейского.
- К сожалению, может.
Дэйв Мьюзер был стартовым разыгрывающим защитником "Кугуаров" в мою бытность в буш-фолской средней школе, кличка у него была Мыш, потому что он был небольшого роста и на площадке страшно суетился, передавая мяч товарищам по команде. В большинстве случаев, когда выясняется, что остановивший тебя полицейский - твой однокашник, можно сразу расслабиться, но этот случай точно не из их числа. Мыш вместе с Шоном Таллоном сыграл ключевую роль в травле Сэмми Хабера в школьные годы, и в своем романе я утрировал его образ - он стал у меня ниже ростом и еще противнее, чем в жизни. Он вышел у меня даже не дружком Шона и его приспешников, а скорее их шестеркой. В те годы отец Мыша был шерифом, и сынок, похоже, унаследовал семейное дело.
Я опускаю стекло. Из-за того, что Мыш невысокого роста, его лицо находится почти на одном уровне с моим, и с первого взгляда ясно, что за семнадцать лет он практически не изменился. Все черты лица - примитивный выпирающий лоб, косые глазки и угреватые щеки - говорят о том, что когда-то давным-давно пращуры Мыша развели в его генофонде порядочное фондю.
- Так-так-так, - говорит он с мерзкой улыбочкой. - Вот это у нас кто!
- Привет, Мыш, - говорю я. - Как поживаешь?
- Меня так больше не называют.
- Прошу прощения… м-м-м… Дэйв.
- Для тебя - помощник шерифа Мьюзер, - говорит он, и в голосе его совершенно отчетливо звучит враждебность. - Ты вообще в курсе, с какой скоростью гонишь?
- Честно говоря, нет.
- Привет, Мыш, - подключается с пассажирского сиденья Уэйн. - Как делишки?
Мыш заглядывает за меня и вздрагивает, разглядев Уэйна.
- Привет, Уэйн, - говорит он явно сконфуженно. - Я тебя не заметил.