X
Человек - он что, немец?
К часу дня посетителей просили удалиться. Лени, дядя Нат и Тюльпан усаживались за скромную трапезу. У Лени всегда было что рассказать - свежие новости, сплетни. Попытка "бежавшего из Бухенвальда" найти наконец "достойное алиби" человечеству вызвала глубокий отклик повсюду. На бирже котировки духовных ценностей росли на глазах; критика явно снисходительно отнеслась к публикации труда, автор которого силился доказать существование в Европе определенной формы цивилизации - в далеком прошлом, разумеется. Трепетали даже студенческие сердца, и в больших колледжах ценнейшие часы тратились на размышления, а в моду вошли юбки и футболки с портретом Махатмы. После кофе дядя Нат и Тюльпан обсуждали утренние происшествия. В это время ученики и зеваки ожидали на улице, где полиция организовала постоянное оцепление. Важные последователи, знаменитые своими пожертвованиями в пользу движения, ожидали на четвертом этаже в специально отведенном для них зале, где к их услугам были газеты и журналы. Идеалистам, вечно раздавленным нуждой, тоже выделили уголок, и там они могли онанировать. До войны этот узкий чердак без окон служил кладовкой для квартиросъемщиков с нижних этажей; но в 1942-м домовладелец, начитавшись газет, проникся воззваниями к человеколюбию и за умеренную плату отдал помещение в распоряжение Комитета приема и поддержки европейских интеллигентов-беженцев. Дядя Нат прибрал чердак и обставил зал ожидания. Правда, довольно мрачно, зато это располагало к размышлениям. Немного позже Махатма скрывался за занавеской, отгородившей угол, медитировал и анализировал свои поступки. И тогда на чердаке слышалось лишь его тихое ровное дыхание. В это время дядя Нат и Лени разбирали почту. Занятие было не из легких: каждый день приходило несколько сот писем, и число их значительно умножилось за последние две недели Поста. Газеты между тем уже высказывали худшие опасения и на первой полосе заявляли, что Махатма был "отважен, прозорлив, но очень слаб". Впрочем, все письма походили одно на другое, и это облегчало процедуру ответа. "Дорогой Тюльпан, - писала девушка из Сэнт-Луиса, - я люблю одного G.I. Он сражался за свободу Европы и получил "Пурпурное Сердце". Его зовут Билли Рабинович, и он хочет жениться на мне, только его родители не дают согласия, потому что я черная. Но я из хорошей семьи, моего брата убили в Тихом океане желтые псы. Ведь мы воевали, чтобы покончить с расовой дискриминацией! Помогите мне". Дядя Нат старался изымать такие письма, чтобы они не попадали на глаза Учителю, но Тюльпан сердился, требовал их, а прочитав, замолкал на несколько часов, посыпал голову пеплом и отказывался принимать посетителей или не говорил им ни слова, давал понять, что утомлен, делался капризным, раздражительным, недовольным. Он прочел много книг по конституционному праву, "Права и обязанности президента Соединенных Штатов" Гейна и "Двадцать лет в Белом Доме" полковника Джексона-Орра. Чтение его потрясло: он обязал посетителей разуваться перед входом, не поднимать глаз во время аудиенции и, выходя, пятиться, почтительно кланяясь. Тогда же Голливуд предложил ему главную роль в цветном фильме о сотворении мира, от которой он отказался по соображениям престижа, но которая все же погрузила его в странные мечты. Он потребовал пластилин и проводил время, мастеря горы, деревья и шар, который ему никогда не удавалось сделать абсолютно круглым. Он упражнялся даже в лепке фигур живых существ: мужчины и женщины, змея, животных всех пород, - но не был удовлетворен своими созданиями. Его творения явно оставляли желать лучшего: они всегда получались похожи на оригиналы, и это повергло Тюльпана в полное отчаяние, умственный и душевный ступор. Он выходил из него несколько дней, а потом заговорил об издании во всех странах газеты мнений, полностью посвященной борьбе со злом и исправлению ошибок. Еще он говорил о том, чтобы сделать движение "Молитва за Победителей" более откровенно политическим, даже более агрессивным, долго обсуждал создание Мирового гуманистического ополчения, чтобы вооружить всех молодых энтузиастов, искренне и ревностно желающих сделать наконец что-то действительно новое. Он начал писать некий идеологический труд под названием "Моя борьба", в котором объяснял, что во всех несчастьях нашего общества виновата белая раса, и лишь полное и радикальное ее уничтожение могло бы спасти цивилизацию. Но это его увлечение длилось не дольше других. Только он записал основную идею своего труда - "Все преступное в Германии исходит от белого человека", как дядя Нат, читавший поверх его плеча, поправил: "Все преступное в Германии исходит от Человека". На Тюльпана это произвело ужасающее впечатление: он побелел, тотчас сжег рукопись и всю ночь рыдал в подушку и рвал на себе волосы. Наутро он полностью изменил свое поведение, стал проявлять глубокое смирение и находить особое удовольствие в самоуничижении. Теперь каждое воскресенье он требовал приводить на чердак по семь белокожих нищих. "На каждый грешный день", - говаривал он, разувал их и собственноручно мыл им ноги, пока Лени и дядя Нат пели псалмы. Он старался привлечь к ритуалу и дядю Ната, но получил решительный отпор: старый негр категорически заявил, что "раз дело идет хорошо, то нет нужды в таких жертвах". Потом как-то в воскресенье Тюльпан совершенно без всяких причин вдруг изгнал семерых белых нищих, всячески оскорбляя их и вопя, чтоб ноги их не было на чердаке. Он раздобыл "Путешествия в Арктику" Фритьофа Нансена и прочел на одном дыхании, отложив на двадцать четыре часа все свои встречи.
Затем он купил "Искусство строить и́глу" и "Как готовить тюленя", а также "Нравы и обычаи эскимосов", внезапно перестал умываться, каждое утро принимал холодный душ и послал в "Вулворт" заказ на несколько миллионов долларов - ракетницы, сани, упряжка на двенадцать собак, специально натасканных на открытие Северного полюса.
- Лени.
- Да, патрон.
- Мы уйдем жить подальше от людей, куда-нибудь в Полярную пустыню.
- Да, патрон.
- У нас будет иглу, верные собаки, дети, которые не пойдут в школу.
- Да, патрон.
- Рано утром я буду уходить охотиться на тюленей, а возвращаться буду вечером, усталый и счастливый.
- Да, патрон. Спорт - это полезно.
- А ты в это время будешь воспитывать наших детей, задавать корм ручным пингвинам, заниматься тысячей хозяйственных дел, мелких, но необходимых, и ты будешь ждать меня.
- Точно, патрон, так и будет.
- Раз в месяц мы будем ездить на быстрых санях в соседнюю деревню, к эскимосам, за пятьсот миль от нашего иглу. Сначала они отнесутся к нам подозрительно, но мы сумеем заслужить их доверие. Постепенно.
- Постепенно, патрон, постепенно.
- Тогда они посвятят нас в свои простые, но святые обычаи. Им нет дела до расовой дискриминации, они ассимилируют нас, и мы проживем и умрем счастливыми.
- Мы проживем и умрем счастливыми, точно, патрон. Успокойтесь.
- Снег очистит все - великий холод. Мы наконец-то очистимся. Морозный воздух вернет нам первозданную чистоту…
- Люди, патрон, не очищаются льдом - только огнем.
Но Махатма очень быстро потерял интерес и к Великому Северу. Он приобрел атлас и с помощью циркуля обвел красным маленький островок в Банановом архипелаге. Он проводил время за чтением "Робинзона Крузо" и однажды вдруг взглянул на дядю Ната совсем другими глазами.
- Не рассчитывайте на меня, патрон, - тут же возмутился дядя Нат. - Поищите другого Пятницу.
Потом Тюльпан купил огромный сундук и пару недель тер друг о друга две палки, ожидая искры, которая так и не появилась. Он прочел "Один перед лицом Природы" капитана Макинтайра, сделал гигантские запасы провианта в виде консервов и заказал замысловатый материал для кемпинга, найденный в каталоге "Вулворта" в рубрике "Везде как дома". Он укомплектовал свое снаряжение буссолью, удочками, пеньковым тросом и маленькой колониальной аптечкой. Но потом, убив недели две, выбирая между американской и русской плащ-палаткой, впал вдруг в очередную депрессию, выбросил все снаряжение на свалку и неделю пролежал, уткнувшись в подушку.
- Оставьте меня в покое, друг мой. Ну же, отпустите мою руку. Что еще за дела?
- Pukka Sahib, смилуйтесь над бедным временно освобожденным белым! Отца расстреляли на рассвете, мать и сестру насиловали несколько раз без суда и следствия, а меня три дня везли в вагоне для скота из Компьеня в Бельзен - взаперти, совершенно голого, среди зимы…
- Это все немцы, друг мой. Мы тут ни при чем. У нас чистые руки, да. Мы за это не отвечаем. Мы-то сами благородны, гуманны, толерантны… Это немы, это они.
- Pukka Sahib! Мне нравится ваше круглое лицо и розовые щеки.
- Ступайте своей дорогой, друг мой. И оставьте мое лицо в покое, вот. Уберите лапы, вам говорят! Да что вы себе позволяете!
- Осмелюсь ли я предложить вам несколько цветных брошюр о борделях Италии и Франции, теплые тона, очень интимно, очень возбуждает, очень… ого-го! Это не товар, это подарок!
- Да прекратите брызгать на меня слюной! Отдайте мою шляпу! и перчатки! Оставьте мои пуговицы! Не трогайте мой пиджак! Послушайте! да отцепитесь же, идиот! Вы меня задушите.
- Pukka Sahib…
- Чего еще?
- У меня вдруг появилось жуткое подозрение.
- Какое?
- А вдруг человек - он немец?
XI
Нам нужен не стакан воды
- Он может одной рукой поднять двести книг, - сказал Тим Зюскинд, сын шляпника. - Он запросто плюет на пятьдесят ярдов и не мажет.
- Не мажет? - удивился Дудль, единственный негр в компании. - Да ну?
Другие мальчики старались сохранять безразличный вид: юный Джон Вашингтон Шацер - это имя значилось в метрике, но все, включая родную мать, называли его Базука Кид; генерал Базз Свердлович, сын портного Свердловича, ожидавшего визы в Палестину, и Стенли Дубински, для друзей Стики, которому не было еще семи, так что он пребывал пока в поисках собственного пути в жизни и собственного места под солнцем.
- Может, может, - сказал Тим. - А еще он может глотать гвозди и выдыхать огонь. Он может выпрыгнуть на улицу с пятого этажа, и ему ничего не будет.
- Да слабо ему! - взорвался Базука Кид.
- Это кто хочет может увидеть, - сказал Тим. - Надо просто быть тут в нужное время.
- В нужное - это когда? - равнодушно спросил Базз.
- А что мне будет, если скажу? - спросил Тим.
Воцарилась мертвая тишина. При таком серьезном раскладе о любом легкомысленном поступке можно было потом сильно пожалеть. Тим в общем и не настаивал. Он поймал муху, слушал, как она жужжала в его кулаке, и шептал:
- Он может ходить по раскаленным углям. Правда, правда: он целый день сидит на острых гвоздях, а когда насидится, встает и ходит по раскаленным углям - разминается.
- Так когда он будет прыгать с пятого этажа? - спросил генерал Базз Свердлович, который, как все большие боссы, был невероятно упрям.
- Может, я скажу, а может, не скажу.
- А может, ты этого и не знаешь? - проскрежетал Базука Кид. - Может, он забыл тебе об этом сообщить?
- Он ест толченое стекло целый день, - мечтательно бормотал Тим. - Он глотает кухонные ножи, вот такущие. Он делает все, что делал Великий Мартини в цирке на прошлой неделе, но только еще лучше.
Базука Кид не мог больше сдерживаться:
- Я заплачу.
- Чем? - поинтересовался Тим без особого энтузиазма.
- Я дам тебе перочинный нож, - сказал Базука Кид. - Я дам ножик, который Стики получил вчера на день рождения.
Проворный, как кошка, Стики тут же попробовал улизнуть, но Базука Кид протянул руку и лениво сгреб его.
- Сегодня ночью, в три часа, перед домом, - сказал Тим, запихнув перочинный ножик в карман.
Около двух ночи мистер Свердлович, вот уже три года ожидавший визы в Палестину, проснулся, вздохнул и покинул супружеское ложе. Не зажигая света, он отыскал дверь, находя дорогу в темноте так же легко, как осел, который топчется вокруг одного и того же колодца. Он вышел в коридор и вдруг наткнулся на что-то живое.
- Ай! - сказал мистер Свердлович. - Ай е! Я не буду кричать. Я не буду поднимать шум. И не буду звать на помощь.
- Это же я, - сказал Базз. - Не бойся.
Старик испустил глубокий вздох.
- Сын, который поднимается среди ночи, чтобы напугать своего отца. Сын, который играет с больным сердцем своего отца. Сын, который смеется над своим отцом, потерявшим сестру и семью сестры, растерзанных в Галаце в 1940-м. Сын, который не задумается убить своего бедного отца, как раз когда тот, быть может, получит визу в Палестину для него же и для всей его семьи, - разве это сын?
- Я не нарочно.
- Нет, это не сын. Тогда кто же это? Это гангстер. Марш в постель!
Генерал Базз Свердлович, воин с Батаана, воин с Коррехидора закрыл глаза, открыл рот и завопил.
- Айе! - сказал старик потрясенно. - Разве я был плохим отцом для моего сына? Разве я не дал ему хорошего образования, разве я не хотел помочь ему стать кем-то в Тель-Авиве, кем-нибудь вроде Бен-Гуриона, доктора Вайсмана или Сирочкина?
- Я не хочу в Тель-Авив! - вопил Базз. - Мне… хорошо… здесь!
- Здесь? - возмутился старик. - Тьфу, тьфу, тьфу, - плюнул он. - Разве мой сын уже забыл свою бедную тетю и своего бедного дядю, зарезанных в Галаце в 1940-м?
- Я не хочу в Тель-Авив, я хочу в Вест-Пойнт! - вопил Базз.
Позже, поговорив с женой, мистер Свердлович прокомментировал это заявление следующим образом: "Наш сын попал в дурную компанию. Он целыми днями играет с черномазыми, которые забивают ему голову опасными идеями. Чем раньше мы получим визу, тем лучше!"
Но в тот момент он сказал:
- Ш-ш-ш, разбудишь мать. Что ты собирался делать ночью на улице?
Генерал, все еще оскорбленный и очень напуганный тем, что нужно ехать в незнакомую страну, дулся и не отвечал.
- Неужели я не заслуживаю доверия своего сына? - с чувством сказал старик. - И разве я не хочу добавить пятьдесят центов в неделю к его карманным деньгам?
Генерал высморкался в платок, вздохнул и сказал, ткнув пальцем в потолок:
- Сегодня там будет Тюльпан. Перед домом. Тюльпан спрыгнет на улицу. Он будет творить чудеса. И каждый может посмотреть.
- Тьфу, тьфу, тьфу, - поспешно переплюнул старик. - Вот к чему приводит общение с неграми! Вот чему учат негры! Вот зачем я жил: чтобы услышать, как мой единственный сын отрекается от веры своих предков! Тьфу. Вот зачем я был трижды спасен: в Кишиневе, в Каменец-Подольском и в Галаце. Тьфу. Во сколько он собирается прыгать?
- В три.
- Марш, марш в постель, - быстро велел старик, поглядев на циферблат напольных часов: было без десяти три. - Но, может, у тебя температура? Может, у тебя живот болит? Бог мой, - взволновался он, - у моего сына аппендицит. Нужно пойти разбудить доктора Каплуна.
- Нет у меня аппендицита. И не надо будить доктора Каплуна.
Сказав это, плененный генерал ретировался в свою комнату. Старик, поколебавшись немного, на цыпочках прошел в спальню и быстро, без всякого шума оделся. Он выскользнул на лестницу, по дороге накинув пальто, и пошел вниз, перешагивая сразу через две ступеньки. На третьем этаже он встретил шляпника Зюскинда, который спускался на цыпочках в одной пижаме.
- Мой сын, - объяснил мистер Свердлович на ходу, - мой сын, похоже, схватил на улице двустороннюю пневмонию.
- Мой тоже, - сказал Зюскинд.
На втором они наткнулись на пышную миссис Баумгартнер, которая вышла в сопровождении мужа.
- Наши дети, похоже, схватили на улице двойную пневмонию, оба. Вот до чего доводят эти негры с их глупыми суевериями.
- Они это нарочно, - сказал мистер Свердлович. - Я в этом ни чуточки не сомневаюсь. Все антисемиты!
- Кому вы рассказываете! - пробурчал мистер Зюскинд.
- Я их знаю, - сказала пышная, слегка запыхавшаяся миссис Баумгартнер. - Я их знаю, я работаю в столовой для негров в Красном Кресте.
Наспех одевшиеся родители померзли с полчаса на улице, горько жалуясь друг другу на то, как трудно воспитывать детей в этом квартале, "где кишмя кишат негритянские суеверия, которые плодят безумные идеи в детских головах". Время от времени они незаметно поднимали глаза и косились на окно Тюльпана: слабый огонек поблескивал из-за занавесок. "Я не попрошу у него ничего такого, - смущенно думал господин Свердлович. - Только визу в Палестину".
К половине четвертого совершенно разочарованные, сердитые и простуженные родители собрались расходиться.
- Я схватила двойную пневмонию, я знаю! - стенала пышная миссис Баумгартнер.
К несчастью, Дудль, маленький черномазый, выбрал именно этот момент, чтобы появиться на улице. Он проспал и теперь бежал, надеясь увидеть хотя бы концовку обещанного Тимом представления. Скованный ужасом, он был немедленно атакован группой раздраженных полуодетых людей, угрожавших ему "двойной пневмонией" - словами, которых он не понимал, но которые определенно не предвещали ничего хорошего. Дудль завопил. Его крики услышал проходивший мимо негр, некий Майк Тяжеловес, бывший чемпион по боксу, ныне оставивший ринг. Это был огромный черный, стяжавший в квартале глубокое уважение благодаря своим кулакам и тому, что был одним из влиятельных членов ассоциации "Америка для американцев", очень популярной в Гарлеме.