Дженнифер всех их обставила. После бесконечных разговоров о спасении мира, после всего показного студенческого экстремизма, в один прекрасный день Дженнифер объявила, что по окончании университета уедет на год в Никарагуа - учителем английского. И как объявила! Даже Эдди поневоле признал: сказано эффектно. Она сообщила свою новость небрежно, будто собиралась всего-навсего прогуляться вокруг квартала. Вот так просто. Уверенно, будто все было решено давным-давно. Джимми, и Рут, и остальные сказали, что это здорово; но Эдди заметил, что при этом они смотрели на него, а не на Дженнифер, ожидая, что скажет он. Дин Боб выпал в осадок. Эдди тоже удивился, не меньше всех остальных. Черт, если честно, то гораздо больше, но ни за что бы не признался в этом даже Бобу.
"Неплохо, - сказал он. - Это круто. Я хочу сказать, все едут в Никарагуа. Я лично предпочел бы Гватемалу, но и Никарагуа сойдет, если, конечно, ты вправду этого хочешь".
Девушка все еще злилась. Она закурила сигарету и погасила спичку пальцами. Волосы у нее были густые, но не черные, как думал Эдди, а темно-каштановые и грязные. Между затяжками она грызла ноготь на большом пальце, потом дым начал есть глаза, она сощурилась и заморгала. Щеки ее горели румянцем, возможно от негодования, глаза по-птичьи настороженно озирали окружающих. Закашлявшись, девушка свободной рукой похлопала себя по груди, потом спросила:
- Что ты читаешь?
Говорила она быстро, отрывисто, с мягким акцентом сельских жителей Северной Ирландии. Эдди поднял глаза и оглядел девушку с головы до ног. В голове у него стучало. Послать бы ее подальше, чтоб приставала со своими вопросами к кому-нибудь другому, но он сдержался. Ну ее, еще по морде схлопочешь. А может, все дело в акценте. Людей, говорящих с северо-ирландским акцентом, посылать подальше рискованно - по шеям надают. Глаза у девушки были зеленые, и дерзкие, как у ведьмы; Эдди загнул верхний уголок страницы и закрыл книгу.
- Лайонс, - ответил он, - "Ирландия после Великого голода".
- М-м, так я и думала, - протянула девушка, вдохнув дым. Она пристроила сигарету на банке кока-колы и выбралась из куртки. Худенькая. Сквозь дыру в протершихся джинсах виднелось розовое колено. - Я так и думала, - повторила она, словно пытаясь что-то сообразить. Потом расстегнула и сняла мохеровый кардиган. На шее блеснул серебряный крестик.
Она была в футболке с надписью "Тепличные цветы" и силуэтом солиста, парня с ирландским именем и немыслимой прической, которая вполне могла поспорить с Эддиным "ирокезом".
- Ты студентка? - спросил он.
- Нет. То есть я была студенткой. - Она помолчала. - Но сейчас - нет.
Эдди никак не мог придумать, что бы еще сказать. Спрашивать, где она училась, он не хотел. Во-первых, боялся, что в том колледже у него найдутся знакомые, а это приведет к продолжению разговора. Во-вторых, вопрос был слишком банальный, а Эдди гордился тем, что никогда не говорит банальностей. Вдобавок чувствовал он себя совсем плохо: его трясло, выворачивало наизнанку, бросало в жар.
- И что ты об этом думаешь? - Девушка кивнула на книгу.
- Вполне, - ответил Эдди, удивленный вопросом. - Ну, ты понимаешь. Если любишь такие вещи.
Он вдруг услышал себя как бы со стороны - невыразительный акцент дублинца среднего класса, с его уныло-гнусавыми звуками, невыразительностью, бедностью модуляций. У девушки голос был музыкальный, мелодичный - мягкие певучие интонации напоминали о морских волнах, о холмистых пустошах Донегола, откуда она, судя по всему, была родом. Вот так думал Эдди. Порой ему приходили в голову такие сравнения. Он считал себя немного поэтом.
- А что ты об этом думаешь? - спросил он, чтобы отвлечь внимание от своей персоны.
Девушка заправила волосы за уши.
- По-моему, это мура, - со смешком, но уверенно и даже деловито объявила она, не глядя, бросила окурок в пустой пластиковый стакан и потрясла, чтобы затушить. Потом еще раз повторила свою фразу и посмотрела на Эдди, как бы говоря: "Ну, что скажешь, приятель?" Крутая.
Внезапно в горле у Эдди встал комок. Горячая влага навернулась на глаза, в груди нарастала боль.
- Ох, мать твою, - простонал он, вцепившись в подлокотники.
- Что? Что случилось?
Эдди согнулся пополам и выругался, зажимая рот руками.
- Черт… Господи Иисусе, - выдавил он.
Толстая монахиня проснулась и уставилась на него.
- Ох, чтоб меня, - прибавил Эдди.
Девушка засмеялась.
Эдди наклонялся все ниже, пока голова не свесилась между колен, и тут его начало рвать. Потоком. Горячая рвота залила джинсы и новые башмаки "Док Мартенс", а когда он закрыл рот, потекло из носа. Лоб у него взмок. Рвотные позывы не унимались. Он сплюнул: слюна была вязкая и клейкая. Блевотина стекала по подбородку, капала в карман рубашки. Он опустился на четвереньки, и его вырвало снова, еще сильнее, прямо на ноги девушки и на собственные пальцы. От звука жидкости, хлещущей на пол, его опять затошнило.
Корабль резко накренился.
- Господи, - сказала девушка. На благостном лице монахини отразился неподдельный ужас.
Болельщики регби один за другим умолкли. Смотрели на Эдди, но, к его великому удивлению, не смеялись. На лицах у всех читался ужас - у всех, кроме маленького человечка с тревожными глазами, который рассеянно жевал сандвич. Толстая монахиня окликнула стюарда, попросила принести стакан воды, но Эдди не мог пить. Его опять вывернуло, хотя в желудке, кажется, не осталось уже ничего. Толстая монахиня твердила, что ему нужна чашка горячего сладкого чая. И каждый раз, когда она произносила эти слова - горячий сладкий чай, - Эдди с трудом сглатывал наполнявшую рот густую омерзительно-кислую массу.
- Пошли, - сказала девушка, резко дернув его за перепачканный рвотой рукав.
Там, куда не достигал свет корабельных огней, море было темным, маслянистым; кое-где на волнах вспыхивали глянцевые отблески, какие можно увидеть только на открытках. Вблизи вода выглядела грязно-зеленой, как старый банкнот. Голова у Эдди гудела. Он смотрел за борт, пытаясь сфокусировать взгляд на той грани, где кончался свет и начинался мрак. За кормой мельтешили чайки - пронзительно кричали, налетали друг на друга, следуя за кораблем в надежде добыть пищу. По временам то одна, то другая пыталась присесть на облезлые поручни, на миг зависала в воздухе и, промахнувшись, с изумленным воплем падала вниз, в кипящие волны, но в последнюю секунду успевала все-таки распахнуть крылья и снова взмыть вверх.
Эдди и девушка стояли, глядя на чаек и не зная, с чего начать разговор. Эдди вцепился в холодную сталь поручня, стараясь не расплакаться. Девушка с трудом сдерживала смех.
- Эти чайки чертовски тупые, - наконец проговорила она с искренним презрением. - Казалось бы, попробовали раз и могли бы понять, что ничего не выйдет. Так нет же!
Здоровенная птица опустилась на поручень и уставилась на Эдди; тот готов был поклясться, что ее устрашающий клюв злобно ухмыляется.
- Ну, - выдавил Эдди, - думаю, это ирландские чайки…
Они были уже так далеко в море, что земля исчезла из виду. Над головой белело небо, сплошь затянутое молочными облаками, ветер трепал зелено-оранжевый флажок, потом крепко обмотал его вокруг мачты. Голос ветра звучал еще печальнее голоса моря. И чем сильнее флаг рвался на свободу, тем плотнее ветер закручивал его вокруг мачты.
- Ага, - сказала девушка, - так и есть. - Она бросила дымящийся окурок за борт, где чайки тотчас же закружили вокруг него вопящим и буйным хороводом. - И вправду ирландские, сомневаться не приходится.
Эдди рухнул на колени, обхватив руками живот, и взмолился о смерти.
Это сработало.
Через несколько минут они обнаружили, что целуются.
В поезде они пришли к полному согласию, и Эдди порадовался, что на станции Холихед успел заскочить в мужской туалет, почистить зубы и привести себя в порядок при помощи одного из тех нелепых дорожных наборов, которые покупаешь за два с половиной фунта только затем, чтобы немедленно пожалеть о содеянном. Девушка крепко поцеловала его. Ее прохладные губы пахли мылом и анисом. А поцелуи чем-то напоминали попытки поймать зубами яблоко в чаше с водой на Хэллоуин. Когда рука Эдди скользнула ей под рубашку и коснулась спины, она вздрогнула, но потом успокоилась, обмякла.
Она тесно прижалась к Эдди, лаская пальцами его затылок, покусывая губы. Похоже, целоваться она училась по фотографиям в журнале для подростков. Они забрались под ее куртку, и девушка потянула вниз молнию своих джинсов.
Когда она взялась за застежку его брюк, Эдди возражать не стал. Решительная особа: взяла его в оборот, даже не спросив имени!
Когда все кончилось, они почти не говорили. Девушка выкурила целую кучу сигарет, потом принялась читать журнал и в конце концов задремала, прислонившись к плечу Эдди и что-то тихо бормоча во сне.
В четыре тридцать в проходе между креслами появилась чернокожая толстуха, катившая тележку с сандвичами. Она одарила Эдди и спящую девушку сочувственным взглядом, что почему-то слегка обеспокоило Эдди.
За окнами поезда на дальних холмах мерцали огни - мало-помалу они разгорались ярче, чтобы затем кануть во мрак. Эдди разглядывал свое отражение в оконном стекле, отводил взгляд и снова искал глазами отражение, словно пытался застать самого себя врасплох.
В поезде было спокойно и темно; тишину нарушал лишь перестук колес да смех молодых парней, которые в другом конце вагона играли в покер на самокрутки. Ирландские голоса, ирландская музыка магнитолы - слезливо-сентиментальные любовные баллады, песенки в стиле кантри и Дикого Запада: нарушенные обещания, непокорные скитальцы и одинокие ковбои.
Далекое оранжевое марево Бирмингема мчалось мимо, легкий ветерок отгонял тучи дыма прочь от спящего города. Зарядил дождь, размывая очертания и краски. Город казался сказочным зверем, который вглядывается в дождливую мглу миллионами задумчивых оранжевых глаз. Он был словно не от мира сего. Втиснулся в пейзаж, как поставленный не на то место кусочек головоломки.
Эдди подумалось о "бирмингемской шестерке", "гилдфордской четверке" и "уинчестерской тройке". Дин Боб говаривал правду, отношения между Англией и Ирландией все больше походили на результаты футбольного матча, будь они неладны.
Потом он задумался о Йейтсе - о том "жестоком звере", чей приход он предрекал во "Втором пришествии". Смотрел на Бирмингем, такой зловещий в оранжевой мгле, и думал: жестокий зверь, пробудившийся к жизни на мертвой равнине в сердце Англии. Ему вспоминались лекции по литературной критике в "Театре Л" морозными февральскими утрами, когда сердце у него учащенно билось при мысли о том, чтобы заговорить с соседом или с соседкой - обычная студенческая манера знакомств. Вспоминался первый день, когда он увидел Дженнифер на сцене "Театра Л": она выставила свою кандидатуру на выборах курсового представителя по английскому, ее прелестное лицо кинозвезды в свете рампы, белая кожа, чистая, как новый тетрадный лист. Вспоминалась ее манера говорить и противный голос выступавшей перед нею американки, которая объявила, что все должны голосовать за нее, поскольку она такая замечательная и так хорошо знает английскую литературу.
"Что ж, - возразила Дженнифер самым обольстительным голосом, - я, конечно, не так уж и хороша, но, пожалуй, именно поэтому представляю большинство". Тут парни подняли рев, который громкостью мог посоперничать с ревом самолета на взлете, кое-кто пронзительно засвистел.
Да, Дженнифер Свифт умела управлять людьми. В полном соответствии со своей фамилией она была чертовски стремительна и пронырлива - и тогда, и сейчас, и Эдди об этом знал. Но его смущало не само это свойство натуры Дженнифер, а скорее тот факт, что он об этом знал. Теперь он ясно понимал: именно это чертовски его злило. Да-да, злило. Ведь он считал, что справится с любой проблемой, главное - не думать о ней слишком много. В конечном итоге факты лишь сбивают с толку.
Девушка пошевелилась во сне, плотнее завернулась в куртку. Эдди открыл журнал и принялся за статью про какого-то парня, который построил посреди болот Килдэра "Стену смерти" для мотоциклетных гонок по вертикали. Наверняка этакий крутой из высшей лиги, о нем даже кино снимают. Что делать, мир полон крутых парней, примадонн и недоумков, а уж в Ирландии их больше, чем где бы то ни было. В Ирландии ты либо крутой, либо никто. И это чистая правда. Теперь-то Эдди уразумел.
В шесть утра вокзал Юстон выглядел не ахти как. Из-под автоматических дверей тянуло ветром, который с силой ударил в лицо, когда створки распахнулись. Облезлые голуби хлопали крыльями на потолочных балках, все вокруг казалось холодным и каким-то обшарпанным. Эдди снова увидел толстую монахиню с клетчатым чемоданчиком в одной руке и объемистой сумкой (с одного боку красовалась надпись "Италия, 1990", с другого - "Задай им перцу, Джек") в другой. Возле магазина ее поджидала другая монахиня, от холода притопывавшая ногами в теплых ботинках. Монахини обнялись и символически расцеловались. Судя по всему, они прекрасно знали, куда идти. Выглядели уверенными, спокойными и, кажется, вправду были рады видеть друг друга. Наверное, были давними подругами, а не прикидывались таковыми.
По углам и в вонючих закутках отсыпались пьянчужки. Мраморная доска на низкой серой стене, отделявшей от остального зала эскалатор, ведущий в подземку, сообщала, что станция была открыта Ее величеством королевой в 1977 году. Магазинчики, расположенные по периметру зала, были закрыты, витрины забраны металлическими шторами, разрисованными граффити в стиле хип-хоп, из неоновых реклам горела только одна - над винным магазинчиком, торговавшим навынос; когда Эдди с девушкой проходили мимо, неоновые буквы замигали и загудели, словно молодые люди были заряжены каким-то диковинным электричеством. Что в известном смысле соответствовало действительности.
Чернокожий в синей униформе и охотничьей шапочке из шотландки расхаживал взад-вперед, толкая рычащую уборочную машину, которая оставляла за собой на грязном полу широкие чистые полосы. Когда он приблизился, Эдди и девушка заметили, что он в наушниках и, вскидывая голову, тихо напевает в слышном ему одному ритме.
Девушка сказала, что хочет кофе, и они направились в "Макдональдс", находившийся тут же, на вокзале. Она уселась за столик. Эдди понимал, что затея вообще неуместная, но в шесть утра в чужом городе все едино. Зал, залитый белым мигающим светом, производил странно гнетущее впечатление. Из динамиков доносилась дребезжащая музыка. Рональд Макдональд скалился со стены, похожий на назойливого приставалу образца 60-х годов. Эдди вернулся, неся на пластмассовом подносе два дымящихся стаканчика и глянцевый пакетик с картошкой-фри. Девушка сидела, неловко закинув ноги на футляр с гитарой, но он промолчал. К картошке она не притронулась.
- Ты выщипываешь брови? - спросила она, с болезненной гримаской прихлебывая чересчур горячий кофе.
- Нет, - ответил Эдди. - А ты?
- Мне это не нужно, - пробормотала она и устало улыбнулась; глаза ее казались совсем темными, почти черными.
- Верно, - откликнулся Эдди. - И правда не нужно.
- Меня зовут Марион, - сказала она. - Мэнган.
- А меня - Эдди Вираго.
- Красиво звучит.
- Сумасшедшее имя для сумасшедшего парня.
- Не важно. - Она дернула плечом, покрепче обхватила покрасневшими пальцами стаканчик с кофе. - Имена для меня без разницы.
Эдди сообщил, что, хотя ему и неприятно об этом говорить, с бабками у него плоховато. В смысле - с деньгами, чтобы заплатить за кофе и прочее. Она пошарила в кошельке, выудила монету в один фунт и толкнула по столу к Эдди. Он поблагодарил. Она пожала плечами: дескать, не за что.
Эдди хотел было что-то сказать, как вдруг за спиной послышался шлепок и шум потасовки.
Двое мужчин в серых обносках, с мрачными физиономиями. Даже за десять ярдов Эдди чуял идущий от них гнилостный запах. Лица у обоих серые, под стать лохмотьям, запавшие глаза пылают как угли. Они выскочили из-за стола, стали друг против друга, набычившись, как боксеры перед боем, обмениваясь тычками. У того, что повыше ростом, правый ботинок прохудился, и в дыре виднелись черные от грязи пальцы. Привязанный к ножке стола тощий пес заскулил. Полусонный персонал за стойкой замер. Похоже, они прекрасно знали, что произойдет, более того, были к этому привычны.
- Ты хоть раз что-нибудь для меня сделал? - бросил тот, что пониже. - Хоть раз? Да ничего.
- Ублюдок, - прорычал высокий и с размаху залепил ему по уху. - Без меня ты бы пропал, слышишь? Без меня ты пустое место!
Потасовка была не из тех, какие видишь по телевизору. Когда высокий угостил низенького в живот, сам удар остался беззвучен - только низенький с глухим болезненным стоном выдохнул и согнулся пополам, умоляющим жестом вытянув вперед руку. Высокий сгреб в кулак его космы и резко дернул. Низенький, обезумев от боли, отчаянно пинал воздух и размахивал руками. Противники обхватили друг друга, прямо как танцоры, и низенький сумел-таки головой наподдать длинному по физиономии, да так, что у того из глаз брызнули слезы. Он немедля двинул низенькому коленом в пах, а локтем треснул по загривку. Низенький застонал и ринулся вперед, вытянув руки с хищно скрюченными пальцами. Секунду казалось, что стоит этим двоим отпустить друг друга, и оба рухнут на пол. Лица у них были в крови, но, в своей или чужой, понять было невозможно. Впрочем, сейчас это не имело значения. Противники тузили друг друга по груди, по плечам, царапались грязными обломанными ногтями.
Эдди и Марион наблюдали за побоищем как за спектаклем, не в силах ни пошевельнуться, ни вмешаться.
И тут вдруг пес сорвался с привязи. Угрюмая черная дворняга, колченогая, со спутанной шерстью, к задней лапе прилипла палочка от леденца, а глаз всего один, жуткий, красно-белый. Пес пригнул голову и глухо зарычал. Марион взвизгнула. Эдди рассмеялся смехом супермена. Пес принюхался, словно пытаясь установить источник шума, повернулся и устремил неподвижный взгляд на Марион. Из пасти у него капала слюна.
Пес бесшумно двинулся к Марион; та вскочила, опрокинув стаканчик, - кофе пролился на стол, закапал на пол. Девушка тяжело дышала, инстинктивно прикрывая руками грудь и низ живота, словно обнаженная на скверной пляжной открытке. Плечи дрожали, она прикусила губу.
- Вот говнюк! - Эдди встал. Пес воззрился на него с любопытством, потом уселся на пол и с озадаченным видом принялся задней лапой скрести кудлатую шею.
- Убирайся! - взвизгнула Марион, комкая в руке бумажный стаканчик.
- Вот говнюк! - повторил Эдди. Пес нехотя двинулся было прочь, к драчунам, но вдруг повернул обратно, тявкнул и зарычал, скаля клыки и облизываясь. Марион вскочила на стул. Пес смотрел на нее, мотая жуткой башкой.
- Ах ты, говнюк, - сказал Эдди. - Вонючка хренова!
Пес бросил на них еще один озадаченный взгляд, а потом, словно это было проще, чем повернуть назад, оттолкнулся задними лапами и, как в лупе времени, полетел вперед - хрипящий клубок черной свалявшейся шерсти.
Эдди заступил псу дорогу, а в следующий миг обнаружил, что подставляет руку, ведь пес так или иначе должен во что-нибудь вцепиться - уж лучше в руку, чем в лицо.