В эти вечера, первые по возвращении домой, оставаясь один в своей комнате, он долго думал о том, почему и отец, и мать такие разные. Он вспоминал, что слышал от бабушки, от Фимки, от самой мамы о молодости отца и матери, о том, как они женились. Дед Михайло выбрал жену Ивану Михайловичу сам, как невесту очень богатую… И вот два чужих человека живут вместе всю жизнь. И теперь так же выбрали ему, Виктору, в жены Лизку Зеленову и всячески строят мины, чтоб женить его.
И так же пойдет (пошла бы) его жизнь. Купеческий быт, конечно, страшен своей дикой расчетливостью. Все во имя денег!
Виктор понимал, что ему придется выдержать большую бурю, когда он женится. И какое это счастье, что он вовремя понял и людей, и смысл их расчетов и вовремя сможет раскрепостить себя!
Но вот праздничные дни кончились. Отец опять ушел весь в дело. Мать уже не ходила за Виктором шаг за шагом. Виктор с наслаждением отдыхал, пробовал читать, вечерами изредка ходил в городской сад, чтобы повидать приятелей. Студенты - эти уездные герои - сплошь утопали в романах с купеческими и чиновничьими дочками, даже Краснов примостился возле дочки казначея. Девицы были все такие свеженькие, кругленькие, но так безвкусно одеты и (Виктор полагал) так глупы, что от одной мысли о них становилось скучно.
Раз днем - уже июнь переломился - Иван Михайлович, рассолодевший от жары, в парусиновой длинной рубахе, перехваченной скитским поясом по толстому животу, в парусиновых брюках, в мелких кожаных туфлях на босу ногу, сидел в беседке в саду. Перед ним лежали на столе книги, счета, бумаги. А рядом с книгами - огромный хрустальный кувшин с квасом, в котором плавали кусочки льда. Иван Михайлович наливал квас из кувшина в большой хрустальный бокал, пил, крякал, обтирал усы, опять писал слово или два в счетах, справлялся в книгах. Он уже устал, откидывался на спинку плетеного кресла, о чем-то думал и мурлыкал про себя.
- Отверзу-у уста моя…
Значит, в счетах хорошо, в книгах хорошо…
- Эй, кто там есть?! - заорал он вдруг к дому.
За кустами шевельнулось.
- Я здесь, Иван Михайлович!
- Гриша? А ну сбегай, покличь Виктора, пусть идет сюда.
Он слышал, как стукнула калитка из сада, сидел спокойно-самодовольный, толстый, квас шибал ему в нос. Иван Михайлович икал с большим удовольствием. Опять хлопнула калитка, и из-за кустов показался Виктор. Весь в белом, с непокрытой, коротко остриженной, похожей на тяжелый шар головой, с маленькими, едва пробивающимися усиками, чуть улыбающийся, он в самом деле был хорош. Отец смотрел ему навстречу с улыбкой.
- Ты звал?
Виктор говорил теперь ядреным молодым баском. В свободных движениях, в свободной позе, как он уселся против отца, проглядывал человек сильный. Отец глянул на него любовно. Виктор грубовато-насмешливо сказал:
- Все считаешь?
Отец пропустил вопрос мимо ушей.
- Хотел я посоветоваться с тобой. Бездельных денег много оказалось. Лежат ни к чему. Процент на них самый малый идет.
Виктор сразу насторожился. Деньги? Это сила, он уже сознавал, будь серьезен.
- Много?
- Много, брат, по две сотельных.
- Двести?.. Ого! За двести пятьдесят можно поставить мельницу вдвое лучше меркульевской.
Но Виктор вспомнил:
- Ты бы заплатил Жеребцову за баржи. Сколько там у тебя? Пятьдесят.
Отец сразу нахмурился.
- Вот! Вот учи тебя, а дураком, должно, все-таки останешься.
Виктор улыбнулся.
- Что ты сердишься?
- Да как же не сердиться? Значит, будь эти деньги у тебя, ты бы их сейчас бух этому мошеннику? "Нате, господин Жеребцов, пользуйтесь!" Эх, растяпа!
- Да ведь платить-то все равно надо.
Отец побагровел от негодования.
- Надо. Кто говорит про то, что не надо? Да вся закорючка - когда. Сейчас мы платим ему пять процентов, и более никаких. А разве в деле капитал пять процентов даст? Эх ты, голова! Ты прежде всего на оборот гляди, а не на процент. Капитал в обороте в год может вдвое возрасти. А ты: "Отдай". Это из-за пяти-то процентов?!
- Сам же ты говоришь: две сотни гуляют.
- Вот то-то, что они тем и гуляют: дают только пять процентов. Так пусть они у нас побудут поелику возможно дольше, а не у другого кого.
- Ну, оставь до осени, в хлеб пустим.
- На это отложено. А больше откладывать - ерунда будет. Думаю я… вот про какое дело…
Иван Михайлович понизил голос. Виктор насторожился: кошка за добычей - котенок учится. Вдруг калитка торопливо стукнула, и из-за кустов выбежала Ксюта - горничная.
- Иван Михайлович, пожалуйте, гость приехал!
- Кто?
- Василий Севастьянович Зеленов.
Отец искоса глянул на Виктора. Виктор побледнел. Он понял, что сейчас настала самая решительная минута. Отец встал.
- Ну, Витя, пойдем!
- Я, папа, не пойду.
Оба они смотрели друг на друга с улыбкой. И оба они чувствовали, как внутри у них катится жестокое, страшное. Отец заговорил прерывистым голосом:
- Ты… понимаешь? Ради тебя приехал! Хочет посмотреть.
- Чего же меня смотреть? Я не картина.
- Поговорить хочет.
- О чем говорить?
Виктор глянул отцу в глаза и увидел страшное.
- Папа, ты перестань! - Виктор встал из-за стола. - Будем откровенны. Женить меня на Лизе Зеленовой тебе не удастся. Я сам себе выберу жену. Ну и… к дьяволу Зеленовых!
- А-а, ты так?
- Да, я так. Что это, в самом деле! Нас, как скотов, собираются свести.
- Как скотов?
- Да, как скотов! Ни она меня, ни я ее и видеть не желаем.
- Она желает тебя видеть.
- Ты уже справился об этом? Ага! Так я не желаю ее видеть.
- Виктор, это ты говоришь?
- Да, это я говорю. Ну, папа, довольно! Ты хочешь со мной навеки поссориться? Ссорься. Но знай: в этом пункте я никогда не уступлю. Не нужны мне ваши деньги. Мне с женой жить, а не с деньгами.
Иван Михайлович шумно задышал, лицо у него стало как свекла. Он захрипел приглушенно:
- А ты… знаешь? Я могу выгнать тебя… как бешеную собаку… на улицу?
- Ого!.. Выгонять? Что ж, выгоняй!.. Я могу уйти. Если хочешь, сейчас уйду.
Виктор повернулся и пошел по тропинке к дому, мимо оторопевшей, перепуганной Ксюты. Отец сделал два шага вслед ему, протянул руку, крикнул:
- Витька!
Виктор глянул на него через плечо, приостановился.
- Что, папа?
- Смотри. Прокляну!
Виктор повернулся к отцу весь, заговорил твердо:
- Папа, опомнись! Ты потом сам будешь раскаиваться. Смотри, папа! Ты, конечно, можешь меня проклинать. Это дело твое. А я все равно не уступлю тебе. Я не позволю себя женить. Я женюсь сам…
Иван Михайлович скрипнул зубами, застонал.
- У, подлец! Научился говорить-то?..
И грузно хлопнулся на скамью, у стола, сжимая руками голову, и разом встрепенулся, заорал Ксюте:
- А ты, сволочь, чего здесь стоишь? Ступай скажи, что меня дома нет. Пусть убирается к…
Ксюта бросилась бежать. Иван Михайлович упал головой на стол, вцепился руками в волосы. Виктор минуту стоял молча над ним. Потом заговорил:
- Ну, папа, перестань! Нашел из-за чего ссориться! Ты же подумай обо мне. Я же один у тебя, как и ты у меня один. И вдруг ссора из-за каких-то Зеленовых.
Отец дрыгнул плечами раз, другой, всхлипнул. Виктор беспомощно стоял над ним.
- Ну, папа, ну, милый!..
- Э, пропало дело! - Отец махнул рукой.
Из-за кустов поспешно вышла Ксения Григорьевна.
- Чтой-то у вас тут?
Увидев плачущего Ивана Михайловича, она вся затряслась, всплеснула толстыми руками.
- Ой, батюшки! Ой, господи! Да чтой-то у вас? Витюшка, милый! Чтой-то ты?
- Вот, воспитали сынка! Не сын, а камень.
- Папа, перестань!
- Что перестань? Ну? Да ты знаешь, что ты сейчас сделал?
- Что сделал? А ничего. Ну их к дьяволу, твоих Зеленовых!
- А-а, батюшки! - простонала мать.
- Видала? - повернувшись к ней, спросил отец. - Видала, что сынок-то выкамаривает? - Он сердито рассмеялся. - Воспитали дитятко! Образование дали!
Мать жалостливо посмотрела на сына:
- Вот говорила бабушка-покойница: не пускать далеко в науку. Ты сам виноват, Иван Михайлович! Сам настоял.
Виктор, словно его щекотнул кто, неудержимо захохотал. Отец хмуро глянул на него.
- Брось-ка ты смеяться-то!
- Папа! Ну, папа, ты же пойми!
- Да, сынок! Я понял: миллиона полтора из нашего кармана сейчас вылетело…
Пудовая тяжесть легла на дом Андроновых после этого дня. Отец замкнулся, не говорил с Виктором. Мать вздыхала, стонала. Виктор не знал, куда деться от тоски. Он был рад, когда пришло время объехать хутора, посмотреть посевы, узнать, как идет подготовка к жнитву. Отец холодно, как приказчику, рассказал ему, что и где надо сделать, и холодно простился. Мать плакала. Никогда Виктору не казался таким постылым родной дом.
Но опять просторы, опять непыленые дороги, крик степных птиц, и ветер, и тихие ночи, и эти удивительные восходы, когда солнце небывало огромным золотым шаром поднимается над дальним горизонтом. Как вольно дышит грудь!
Объезжая хутора, Виктор видел, что отец шире и шире ведет работу. На хуторах везде новые постройки, везде новые запашки. И гордился, и радовался. Он верил, что ссора пройдет. Вот месяц побыть здесь, и все забудется.
В парусиновой рубахе, в легких сапогах, с фуражкой, чуть сдвинутой на затылок, загорелый, с молодой бородкой, сразу пробившейся по щекам, вдоль ушей и по краю нижней челюсти, он носился от хутора к хутору, стараясь в работе забыть тревогу.
Уже давно переломилось лето, и вся даль кругом по ночам горела кострами и песнями жнецов, и днем видать было, как по полям вздымались крестцы снопов, будто пупыры на гусиной коже, - стройными рядами выстраивались они, захватывая даль. Приказчики и рабочие на хуторах метались, как загнанные. Жнецы партиями двигались по степям. Все шумело, орало, кликало, горело в работе. На хуторе Красная Балка Виктора ждало письмо из Цветогорья, присланное с нарочным. Мать звала к спасам домой: "Скоро уедешь в Москву, и не увидимся".
Виктор решил съездить. Он чувствовал, что ссора изжита.
Однажды перед вечером, когда уже свалил жар, Виктор верхом на Корольке поехал домой прямиком через Синие горы, к Иргизу, к Волге. В этой стороне жатва уже была кончена. Ограбленные поля посерели, и лишь кое-где в них виднелись неубранные крестцы. У хуторов и сел всюду поднимались золотые города, сделанные из высоко сложенных скирд и ометов новой соломы. Смех и песни слышались сквозь стук молотилок. Возы со снопами еще тащились по дорогам - последние, тяжело нагруженные возы, - и лошади перед ними казались малыми букашками.
Королек бежал споро, мягко покачивая седока. Виктор опять почувствовал, как просторы входят в него - бесконечные, благословенные просторы, - родят беспричинную радость простой жизни: жить, жить, как трава, как птицы!
Солнце уже покатилось к зеленому краю. Вдруг на западе выплыла белая пушистая тучка и начала расти горой. Получаса не прошло - тучка закрыла солнце, из-за края земли уже мрачно волоклась синяя сплошная громада: взглянуть на нее - станет холодно. Громада шла стеной, поднималась по небу. Степь сразу запечалилась и потускнела, птицы полетели торопливо. В полусвете Виктор увидел: по дороге скачет мужик в рыдване, подхлестывая лошадь кнутом, и рубаха у него пузырится на спине. Подул ветер. Скирды ощетинились, жнивье сухо и сердито зашумело. Виктор погнал Королька.
С перевала, с Синих гор, он любил, бывало, смотреть на просторы, по самому краю которых еле виднелись волжские Змеевы горы. Теперь ничего не было видно. Серый дождь столбами двигался навстречу. А с боков - справа и слева - он уже шел сплошными темными стенами. Полыхнула молния, и оглушающим треском рассыпался гром впереди. Виктор размотал плащ, накинул на плечи. Ровный густой шум увеличивался, надвигаясь. С треском упали первые капли дождя на дорогу и через минуту зашумели изо всей силы. Королек зафыркал.
- Ну, попадет теперь нам, - сказал вслух Виктор.
Дождь встал стенами со всех сторон, и ничего не было видно за двадцать шагов. Белые пенистые ручейки потекли по колеям дороги. Королек скользнул раз, другой и пошел шагом. Скоро дорога размякла, на копыта Королька наматывались комья грязи. Виктору не раз приходилось попадать под дождь и грозу, но никогда не было у него такого странного беспокойства, как сейчас. Беспокойство звало куда-то, торопило. Он попробовал погнать Королька, но Королек спотыкался, ноги у него расползались по грязи. Виктор ниже надвинул на лицо капюшон: он чувствовал, как ручьи льются по спине, плечам, и сырость уже пробиралась под рубашку.
Он вдруг вспомнил, как часто в степи молния убивает путников, едущих верхом, и затревожился, бессознательно втягивал голову в плечи, когда впереди или над ним сверкала молния. Тьма надвинулась злая…
По дороге теперь уже мчались потоки, их было видно при свете молнии: они шевелились, будто белые змеи. В лывинах валили мутные, покрытые пеной валы. Королек испуганно фыркал, когда приходилось ему переходить через лывину. И опять память подсказала: как часто гибнут люди во время дождей в бурных потоках по оврагам!
- Вот неудача!
Один в степи, в пустых просторах. Погибнет - кто узнает? Никто! Кричи - никто не услышит. Пустыня!
Он почувствовал себя одиноким, жалким, былинкой под ветром. Человек и пустыня! Кто победит? И засмеялся вдруг - над собой, над своей робостью. И выпрямился вызывающе.
Дождь все не утихал. Теперь уже нельзя было различить, где дорога: все кругом плыло, неслось. Королек дышал хрипло, и от него поднимался пар. Виктор чувствовал, как этот пар бьет ему в лицо - запах крепкого лошадиного пота. Переправляясь через ручей, Королек вдруг остановился, зафыркал тревожно. С трудом удалось сдвинуть его с места. Сверкнула молния. Виктор заметил: справа и слева по пригорку лежит жнива. Где же дорога? Королек остановился. Виктор дождался новой молнии. Да, всюду жнива. Дорога была потеряна. Виктор слез и, увязая в грязи, пошел отыскивать дорогу, ведя за узду тяжело дышавшую лошадь. Он прошел вперед, вернулся. Долго шел влево: дорога была потеряна безнадежно. Он сел на Королька - седло было неприятно холодное, - опустил поводья, погнал. Дождь теперь шел ровный, спорый, и все кругом было по-прежнему полно ровным, сильным шумом.
Где-то вправо шум воды стал усиливаться. Виктор прислушался. Там шумел водопад.
И там же брезжил неясный серый свет. Королек сам повернул на свет и шум, пошел быстрее. Сразу надвинулось черное, огромное. Виктор различил высокую крышу. Королек повернул вдоль стены, свет ударил из-за угла, и Виктор увидел двор с огромными весами, похожими на виселицу. Свет глядел сквозь сетку дождя из маленького окна. Две собаки бросились под ноги лошади, залаяли истерично.
Через минуту голос спросил из темноты:
- Эй, кто там?
- Ночевать пустите. Заблудился.
- Кто такой? Откуда?
Виктор назвал себя. Из темноты вынырнула фигура - странная, похожая на конус.
- Виктор Иванович?
- Я.
- Пожалуйте, пожалуйте! Милости просим! В какую погоду попали. Ай-ай-ай!
Виктор слез с Королька. Ноги у него задеревенели. Все тело было охвачено сыростью.
- Куда же я попал?
- На зеленовский хутор.
Виктор испугался: "Вот дьявол занес!" Но делать было нечего.
- Пожалуйте! Заходите в избу! Сейчас все справим. И лошадку уберем.
Виктор, нашаривая руками, прошел сенями к щели, светившейся в темноте. Мужик шел за ним. Отворилась дверь. Яркий свет ударил в глаза. Большая комната, на столе - лампа. Мужик шагнул вслед за Виктором, снял с головы мешок, надетый конусом, сказал:
- Пожалуйте, сейчас побегу, скажу про вас.
- Кому скажешь?
- Барыня здесь. Доложусь.
- Не надо. Ты дай мне твою сухую рубаху, я переоденусь, и постели мне сена.
- Как можно? Доложиться надо.
Он поспешно ушел. Виктор снял мокрый плащ, с которого на пол уже успела натечь лужа, снял тужурку. Серые мокрые пятна сплошь заполнили суровую рубашку. Сердце колотилось сильно.
Мужик вернулся скоро.
- Пожалуйте! Приказано вас в другую помещению вести.
- Кто приказал?
- Сама барыня. Велела самовар вам изготовить, одежу припасают сухую.
- Я же тебе сказал, чтобы ты никому ничего не говорил.
- Нельзя, Виктор Иванович! Наше дело такое. Доложиться надо. Вы не простой гость у нас. Как можно?
Темным двором прошли куда-то. Мужик все кричал:
- Здесь не оступитесь! Ямка здесь!
Слева блеснули окна, перед ними - кусты. На мокрых листьях играл свет.
Вошли в сени, сенями дальше. И Виктор попал в высокую комнату с вязаными половиками, с картинками по стенам, широкой кроватью. Пахло чем-то приятным, городским, чистым, культурным. Старушка в очках кланялась ему в пояс.
- Пожалуйте, гость дорогой! Пробило насквозь, поди? Самовар готовим, чайком попоим. Барыня приказали вам переодеться, вот здесь все лежит.
Старуха указала на постель, где горкой лежало белье.
- Переодевайтесь. А потом чайку попьете. Я малинки заварю, а то простудитесь.
Виктор поблагодарил, улыбаясь. А про себя ругался крепко: "Дьявол занес!"
Рубашка была огромной. Кальсоны - широченные: два Виктора поместятся. Виктор усмехнулся:
"Самого Василия Севастьяновича лохмоты…"
Старуха принесла самовар, заговорила умильно:
- Господи, батюшка, а как барыня-то беспокоится: не простудились бы вы! Пейте, кушайте! Медку вот. Свежий. Пот хорошо гонит. Покушайте обязательно.
- Спасибо, спасибо! Вы не беспокойтесь. Только, пожалуйста, распорядитесь, чтобы мне высушили одежду. Я весь промок.
- Высушим. Ну как можно, чтоб мокрое?
Согретый горячим чаем и медом, Виктор лег в широкую постель и задохнулся от удовольствия, чистоты, удобства. На хуторе, где он постоянно спал на сене, он уже забыл, что такое хорошая кровать.
"Вот она - культура!"
Торопливо он подумал о Лизе Зеленовой. Где она? Он вспомнил тот жест, что сделал отец, рассказывая о Лизе: "Тушная она такая!" И стало противно. Он понимал, что ухаживают здесь за ним недаром. И сердито усмехнулся: "Ну что ж, пусть поухаживают! Завтра уеду пораньше".
Проснулся Виктор поздно - солнце уже высоко было. Его тужурка, белье - все выглаженное аккуратной стопкой лежало на стуле возле кровати. Сапоги были начищены ваксой, а не чистились почти все лето. Он быстро оделся, вышел из комнаты. Та же старуха в очках встретила его в коридоре.
- Барыня встали, скоро чай будут пить. Пойдите погуляйте в саду пока. Сроду ведь не были. Папаша с мамашей бывали, а вы нет! Хорошо у нас!
Виктор, досадуя, вышел.
Сад весь был полон солнца, птичьих криков. Стая скворцов кричала в кустарнике. Грачи возились на старых осокорях. В стороне поднимались красные, чисто вымытые вчерашним дождем стены мельницы, столь ненавистной Виктору. По проторенной дорожке он прошел до пруда, сел на скамейку. Пар тонкой вуалью поднимался с пруда. Рыбешки выскакивали порой из воды, и тогда легкие круги лениво расходились по дымящейся поверхности.
- Здравствуйте, Виктор Иванович! - сказал молодой женский голос позади.