Писатель Овидий Александрович Горчаков родился в 1924 году. С семнадцати лет он партизанил на Брянщине и Смоленщине, в Белоруссии, Украине и Польше, был разведчиком.
В 1960 году вышла повесть Горчакова "Вызываем огонь на себя", а вслед за нею другие рассказы и повести на военную тему. Новая повесть писателя "Максим" не выходит на связь" написана на документальной основе. В ней использован дневник палача-эсэсовца Ноймана, который в своих мемуарах рассказал о безвестном подвиге советских партизан. Овидий Горчаков поставил перед собой цель - узнать судьбы героев и начал поиск. Ему удалось восстановить волнующие, неизвестные до сих пор страницы Великой Отечественной войны.
Содержание:
1. Зимняя гроза 1
2. Перед черным маршем 1
3. Перед бурей 6
4. Черный марш начинается 11
5. "В бурю огневую…" 18
6. Черный марш 27
7. Черная буря 32
8. Они победили грозу 38
9. Вместо послесловия - Тайна степных орлов 44
"Викинги" маршируют вновь 49
Примечания 53
Горчаков Овидий Александрович
"МАКСИМ" НЕ ВЫХОДИТ НА СВЯЗЬ
Р2
Г70
Рисунки художника Р. Авотина
Обложка художника А. Финогенова
1. Зимняя гроза
Об одном прошу тех, кто переживет это время: не забудьте! Не забудьте ни добрых, ни злых.
Юлиус Фучик
Это произошло в ночь со 2 на 3 декабря 1942 года. В одну из двухсот ночей сражения на Волге. В ночь на пятьсот тридцатый день войны…
Станция Пролетарская Северо-Кавказской железной дороги. Пути забиты немецкими эшелонами. Вокруг станции стоят тысячи танков, бронетранспортеров, самоходных орудий. Из Сальских степей дует свирепая вьюга. Офицеры прячутся от вьюги и мороза в немногих уцелевших домах поселка. Солдаты мерзнут, сидя тесными рядами в грузовиках, или разводят костры среди развалин. В исхлестанной вьюгой темноте вспыхивает пламя, шарят лучи фонарей, зажигаются фары. У депо слышатся крики, яростная ругань: то фельджандармы разнимают румынских и венгерских солдат, подравшихся из-за топлива для костра. А на станции завязывается новая драка - немцы-эсэсовцы бьют итальянских берсальеров.
В черном репродукторе на перроне гремит гортанный голос:
- Ахтунг! Ахтунг! Внимание командиров подразделений полка "Нордланд" дивизии СС "Викинг"! К 21.30 явиться в штаб дивизии! Ахтунг! Ахтунг!..
Оберштурмфюрер СС Петер Нойман, командир 2-й мотострелковой роты полка "Нордланд", спешит с другими офицерами полка к полуразрушенному депо, в уцелевшем углу которого расположился штаб дивизии.
Командир дивизии бригаденфюрер СС Герберт Гилле, высокий, краснолицый, в тяжелых роговых очках, опустив в раздумье голову, сняв перчатки из оленьей кожи, греет руки над раскаленной докрасна печуркой. На шее, в разрезе мехового воротника подбитой мехом генеральской шинели, лучисто и радужно вспыхивает рыцарский крест с мечами и бриллиантами.
Ровно в 21.30, когда собрались все офицеры, он резко поднимает голову и сурово, жестко говорит:
- Эс-эс! Сейчас не время для длинных речей. В предсмертной агонии враг нанес нам серьезный удар. Фюрер трижды - в октябре и ноябре - назначал сроки взятия крепости на Волге, но армия не до конца выполнила задачу. Вы знаете, что не все дерутся так храбро, как эс-эс. И вот девятнадцатого ноября последние большевистские резервы перешли в наступление, прорвали фланги, которые защищали наши горе-союзники, и двадцать третьего ноября окружили у Волги шестую армию генерал-полковника Паулюса. Эс-эс! Я довел вас до Грозного, почти до Баку, к границе Турции и Ирана. Но фюрер срочно отозвал нас, чтобы вызволить окруженных героев. Споря со временем, ставка фюрера сколотила новую группу армий "Дон" под командованием непобедимого фельдмаршала фон Манштейна. Тридцать дивизий этой группы развернулись сейчас на шестисоткилометровом фронте - от станицы Вешенская до станции Пролетарская. Наша славная дивизия "Викинг" вместе с танковой армией генерала Гота - бронированный кулак этого грозного войска. Мы пробьем коридор в "котел" и деблокируем армию Паулюса! Помните! Спасти Паулюса - значит спасти тысячелетний рейх. Тогда вступят в войну Япония и Турция! Тогда победа обеспечена! На карту поставлены жизнь и смерть! Фюрер назвал эту операцию "Зимняя гроза". Хайль Гитлер!
Бригаденфюрер делает шаг вперед к офицерам и уже обычным, разговорным тоном добавляет:
- Это все, господа. Не теряйте ни минуты! Первым эшелоном дивизии поедет полк "Нордланд". Время отправки - 22.00.
В 22.00 командир диверсионно-партизанской группы "Максим" старшина Черняховский останавливает группу.
- Давайте в круг, ребята! - командует он, стараясь перекричать вьюгу. - Есть разговор!
В голой степи вьюга сбивает человека с ног, засыпает ему снегом глаза, обжигает лицо. Все пятнадцать партизан сбиваются в тесный круг, пряча лицо от ветра и прижимаясь друг к другу. И командир говорит:
- Жарь, комиссар!
Максимыч развязывает уши обледеневшей шапки и хриплым от простуды голосом говорит:
- Сводку вы все знаете. Наступил и на нашей улице праздник. Долго мы ждали этого дня. Много крови утекло. И вот перелом. Будет Паулюсу могила на Волге, если не дадим его вызволить. Нам выпало великое счастье - судьба поставила нас на самое важное место. Огромные силы бросает сейчас Гитлер по железной дороге, Паулюса выручить хочет. И главная дорога - главная артерия - вот она, рукой подать… - Комиссар закашлялся. - Ставь задачу, командир! В общем, как в песне: желаю я вам, ребята, если смерти - то мгновенной, если раны - небольшой!
Командир поправляет автомат на груди. Вьюга расшибается о его крепкие плечи.
- Еще в Астрахани нам дали наказ - главное, налет на железку. Получена радиограмма: "Перекрыть железную дорогу!" Триста километров шли мы по степи ради этого. В пургу и мороз. А теперь, если потребуется, как один станем насмерть… Пошли, ребята!
Они идут навстречу вьюге, навстречу неизвестности. Командир. Комиссар. Десять молодых снайперов-подрывников. И три девушки.
Первым идет разведчик Володя Солдатов. Вдруг он хватается за глаза и, сняв рукавицы, трет их пальцами.
- Ничего не вижу. Песок попал!
К нему, шатаясь на ураганном ветру, подходит комиссар.
- Береги глаза! Снег с пылью. Это шурган, черная буря!
2. Перед черным маршем
Но и этих людей надо разглядеть во всем их ничтожестве и подлости, во всей их жестокости и смехотворности, ибо и они - материал для будущих суждений.
Юлиус Фучик
Пробираясь в пестрой толпе военных к воротам депо, оберштурмфюрер СС Петер Нойман с удивлением поглядывал по сторонам. Нет, такого ему нигде еще не доводилось видеть - будто весь вермахт сгрудился в этих мрачных, закопченных стенах. Ему попадались офицеры полицейских частей в ядовито-зеленых шинелях, кавалеристы с ярко-желтыми погонами, офицеры горноегерской дивизии с жестяным эдельвейсом на рукаве, попадались серо-зеленые артиллеристы, саперы с черными погонами, венгры, румыны и итальянские берсальеры, пехотинцы в шинелях неописуемого цвета "фельдграу", серо-голубые офицеры люфтваффе и промасленные танкисты в черной униформе. Эту униформу можно было бы легко спутать с черной униформой самого оберштурмфюрера дивизии СС "Викинг", если бы не черные молнии и не черный эсэсовский орел на боках его каски и эсэсовские знаки в петлицах. Перед Нойманом и другими офицерами СС молча расступались все эти "фазаны" - все это вермахтовское офицерье, и Нойман, рассекая толпу, гордо нес голову, возвышаясь над толпой не только благодаря своему почти двухметровому росту, но и тому чувству исключительности, которое всегда распирало грудь любого офицера или нижнего чина отборнейшей дивизии СС "Викинг".
И вдруг оберштурмфюрер СС Нойман замедлил шаг. На стене депо отступившие большевики размашисто написали мазутом: "Смерть немецким оккупантам!", и Нойман - он немного читал по-русски - вспомнил, что давным-давно, еще до того, как Адольф Гитлер стал рейхсканцлером, священник на уроке показывал классу репродукцию картины, изображавшей пир во дворце какого-то библейского царя. В разгар пира на стене вдруг появились огненные письмена - пророчество неминуемой божьей кары. И дымное, озаренное неверным пляшущим пламенем депо показалось ему похожим на Валгаллу - мрачный дворец Вотана, бога древних викингов, обитель душ воинов, павших в бою.
Нойман выбрался из депо и сразу окунулся во мрак и вьюгу. Разыскивая свой эшелон, он отстал от других офицеров, сбился с пути и минут десять кружил, то и дело освещая фонариком танки и бронетранспортеры на платформах. Однако номера у них начинались с букв "WH" - сухопутные силы вермахта. Но вот, наконец, он осветил фонариком бронетранспортер со сдвоенными молниями СС на номере. Нойман подошел к локомотиву.
Что-то зловещее почудилось ему в этой знакомой с детства картине… С ночными потемками сливается черная громада локомотива, и на фоне ярко-багрового пламени, вырывающегося из раскаленного чрева, четко выступают силуэты машиниста и кочегара в ватниках и меховых шапках. Гудит паровозная топка, больно режут слух визг поршней и шипение пара, вылетающего из цилиндра. Как убегают в беспросветную ночь эти телеграфные столбы, так уходят в прошлое детские воспоминания, и самое раннее и яркое из них - воспоминание о том далеком зимнем вечере, когда отец впервые взял его, маленького Петера, карапуза с длинными, как у девчонки, белокурыми волосами, в гамбургское депо. Во все глаза смотрел Петерхен на чудеса вокруг, и вдруг оглушительно, душераздирающе взревел паровозный гудок. Отец подхватил его, испуганного и плачущего, на руки, а Петер прижался мокрым от слез лицом к широкой отцовской груди, к ворсистому сукну шинели…
Думая о книге, которую он когда-нибудь, после победоносной войны, напишет, Нойман сочинил такое начало: "Петер Нойман родился в невеселые времена разрухи и инфляции, когда его отец получал сто миллионов марок в день. Но, увы, его отец не был ни миллионером, ни миллиардером - он был всего-навсего железнодорожным служащим младшего ранга. Просто это было время смуты и бедствий, когда доллар стоил сначала сто миллионов, потом пятьсот миллионов, а еще позднее - миллиарды марок".
Паровозный гудок. оторвал оберштурмфюрера Ноймана от воспоминаний. Он поднес к глазам светящийся циферблат "омеги": 21.50 - и не спеша зашагал вдоль эшелона по скрипучему снегу. Локомотив, тендер, за тендером - броневагон с выключенным прожектором, несколько пассажирских вагонов второго класса с белым имперским орлом и буквами "ДRВ" - "Дойче рейхсбанн". И еще одна надпись - вот так встреча на задворках вселенной! - "Гамбург". Вагон из родного Гамбурга! Тоска стиснула сердце, тоска по залитому солнцем Гамбургу с соленым запахом моря, смолы и корабельного дыма…
Невольно вспомнилось Нойману - отец ходил контролером как раз по таким вагонам, с табличками "Берлин - Киль", а потом "Мекленбург - Гольштейн". Теперь он вот уже четыре года сидит в концлагере, если не умер… Память об отце до сих пор скребет сердце, и спор с ним, спор отца и сына, в сущности, еще продолжается. Этот спор решается сейчас под грохот сражения на Волге. Правда на стороне сильнейшего - так думается Нойману. Прав всемогущий фюрер, и доказательство тому - имперский орел с зажатой в когтях свастикой на станции Пролетарская. Далеко залетел орел великой Германии! Тень от его крыльев падает на полсвета: от норвежских фиордов до жарких африканских песков, от волн Ла-Манша до калмыцких степей. Нойман верит - германский солдат перешьет на немецкий манер все железные дороги до Индии, не за горами тот день, когда имперский орел напьется воды из священного Ганга! И горделивый хмель ударяет в голову Петера Ноймана, ведь в великих победах германского оружия есть и его вклад - вклад кавалера "железного креста" 1-го и 2-го классов, оберштурмфюрера СС, командира 2-й роты мотострелкового полка "Нордланд" моторизованной дивизии СС "Викинг".
Из толпы офицеров Ноймана окликнул его приятель Карл фон Рекнер:
- Это ты, Петер? - Он подошел ближе. - Салют, о славный герой, спаситель фатерланда, надежда фюрера! Мы с Францем заняли купе для нашей тройки. Не будешь же ты валяться с вшивой солдатней в вагоне для скота!
- Согласен, - ответил Нойман. - Всегда рад встрече с друзьями!
В его тоне и улыбке угадывалось то новое чувство превосходства, с которым он относился к своим старинным закадычным дружкам - Карлу и Францу. В школе он мучительно завидовал им, особенно Карлу, этому баловню судьбы, счастливчику, сыну аристократа-богача, полковника графа фон Рекнера. Как он, бывало, стыдился своего отца, простого контролера, да еще 2-го класса, и своей матери - бедной старенькой Мутти, вечно хлопотавшей по хозяйству в невзрачном домишке на Хайлигенгассе. Франц - тот жил в красивом готическом особняке, отец у него, правда, тоже работал на железной дороге, но занимал в правлении высокий пост и командовал мелкотой вроде контролера Ноймана. Зато теперь Петер Нойман командует и графским сынком и бывшим первым учеником гимназии имени Шиллера Францем Хаттеншвилером. В молчаливой, но отчаянной борьбе за боевое первенство Нойман оставил позади приятелей, обогнав их по чинам и орденам.
- Ладно, Карл! Только сначала пойду распоряжусь…
- Приказывайте, оберштурмфюрер! - Из-за спины Карла вынырнул гауптшарфюрер Либезис. - Я здесь!
- Молодец, Либезис! Ты всегда под рукой! - довольно усмехнулся Нойман. - Останешься за меня с ротой. Я поеду в пассажирском вагоне, в первом, считая от паровоза. Сейчас же выдели человек пятнадцать из пулеметного взвода - поедут охраной в броневагоне. Приказ командира полка.
- Яволь, оберштурмфюрер! - отчеканил служака гауптшарфюрер, лихо отдавая честь. - Спокойной ночи, оберштурмфюрер!
- "Спокойной ночи…" - закурив, усмехнулся фон Рекнер. - Погода, слава богу, нелетная, русской авиации нам бояться вроде нечего. Ну, а если партизаны, или, как их называет московское радио, народные мстители?
- Больше страха от них, чем вреда, - глядя вслед гауптшарфюреру, сказал Нойман.
Ему, Нойману, еще не надоело это чертовски приятное чувство - командовать такими тертыми ветеранами СС, как "Дикий бык" Либезис - так за глаза называют в роте Ноймана этого вояку, бывшего мирного тирольского бауэра, которого четыре года войны в Польше и Норвегии, Франции и Югославии превратили в образцового солдата СС. Пусть он известен в полку - да что в полку, во всей дивизии, как пьяница, буян и насильник, зато в бою он надежен, как танк. Летом сорок первого желторотый юнкер Нойман с трепетом и восхищением следил в боях под Рава-Русской и Кременцом, под Житомиром и Днепропетровском за "Диким быком" Либезисом. А теперь и Либезис и все увешанные крестами ветераны в роте тянутся перед ним, оберштурмфюрером Нойманом.
- Пока нам везет, - говорил, затягиваясь сигаретой "Юнона", фон Рекнер, - пока не партизаны охотились на нас, а мы охотились на партизан - на Украине, в Крыму, на Кавказе…
- Скажи лучше: на мужиков охотились, - поправил его Нойман. - Много ты видел этих партизан? А здесь их и в помине нет - ни лесов, ни гор, одна снежная пустыня. Уж не сдают ли нервы у унтерштурмфюрера графа фон Рекнера?
- Зачем тогда полковник послал подкрепление в броневагон? Скажешь, у старика тоже нервы сдают? Пойдем-ка лучше сыграем в скат, мороз на этой Пролетарской все крепчает… И это называется Южным фронтом!
- Видно, в честь Южного полюса, - усмехнулся Нойман.
Нойман оглянулся. Где-то там в кромешной тьме, может быть, и в самом деле бродит смерть. Нет, чушь. и ерунда - люди не волки, не выживут во вьюжной гиблой степи!
Над разрушенной станцией, над говором и криком солдат снова разнесся гудок паровоза. Мимо Ноймана и фон Рекнера рысцой пробежали пулеметчики, посланные Либезисом в броневагоны. В темных окнах классного вагона вспыхивали и метались лучи карманных фонариков, в двух-трех окнах зажегся моргающий желтый свет фронтовых. коптилок. Эшелон дернулся, лязгнули сцепления, стукнули буфера… Нойман и фон Рекнер последними из офицеров полка СС "Нордланд" вспрыгнули на высокую подножку, захлопнули дверь.
Из глубины вагона, тускло освещенного свечами в фонарях, послышался громкий голос:
- Господа офицеры! В эфире - "Вахтпостен"!
Офицеры СС сгрудились у купе, занятого радистами. Вот уже много месяцев всегда и всюду, где только это позволяли фронтовые условия, в дождь и пургу, офицеры и солдаты германской армии от Белого до Черного морей собирались у полевых раций, чтобы послушать в 22.00 по германскому радио из Белграда специальную программу для вермахта и в первую очередь заставку этой программы - любимейшую песенку тех, кто воевал за Гитлера, - "Лили Марлен". И сейчас все в вагоне замерли, слушая музыку этой грустно-сентиментальной песенки о девушке, которая ждет не дождется любимого с фронта.
- Погляди-ка! - шепнул Нойману острый на язык фон Рекнер. - Какие милые, просветленные лица у этих профессиональных убийц и вешателей!
Петер недовольно взглянул на Карла. Если начальник СД дивизии штурмбаннфюрер Штресслинг - вон он стоит - услышит такие слова, он в два счета разделается с заносчивым виконтом!
Дослушав песню, офицеры начали расходиться по купе.
- Бр-р-р! - Рекнер стучал зубами. - Да здесь прохладнее, чем в могиле!
- Ошибаешься, граф! - сказал Франц Хаттеншвилер, высовываясь из двери купе. - Простые смертные, возможно, и заработают, переночевав в этом вагоне, "медаль мороженого мяса", но только не мы с вами - морозостойкие викинги! Раздевайтесь, господа! Подсаживайтесь к камину! Это, правда, не свадебный номер отеля "Адлон" на Вильгельм-штрассе…
- Камин! - проворчал фон Рекнер. - Да ты, лентяй паршивый, даже коптилки не организовал! И в карты не сыграешь! Тысяча чертей! К утру наша троица превратится в сосульки.
- Зато вся наша тройка опять вместе, - улыбнулся Франц. - И к ужину у нас кое-что есть! - Он торжественно потряс обшитой сукном алюминиевой флягой. Во фляге внушительно забулькало. - Довоенный! Наичистейший! Девяностодевятиградусный! Подарок раненному стрелой амура викингу от Лоттхен - самой милосердной сестры в Пятигорске! Ну и девочка, доложу я вам - глаза как незабудки!.. И коптилка найдется!