Рабочий человек - покоритель Севера, наш современник, кто он, в чем его неповторимые и прекрасные черты, - на этот вопрос Л. Кокоулин уже давал ответ своими книгами "Рабочие дни" и "Колымский котлован". Повесть "Человек из-за Полярного круга" - продолжение и развитие темы рабочего класса. Новые грани творчества писателя открывает повесть "Андриан и Кешка".
Содержание:
Об авторе 1
Человек из-за Полярного круга - Повесть 1
Андриан и Кешка - Повесть 31
Рассказы 39
Примечания 46
Леонид Кокоулин
Человек из-за Полярного круга
Повести и рассказы
Об авторе
Леонид Леонтьевич Кокоулин, член Союза писателей, родился в 1926 году. "Детство и юность он провел с тайге с отцом охотником, но тяга к поэзии была настолько велика, что он покинул тайгу, приехал в город, где ранее Кокоулину бывать не приходилось. Он знал, что книги печатаются в типография, и первым делом направился туда…" - так писал о Леониде Кокоулине лауреат Ленинской премии Георгий Марков, принявший участие в судьбе молодого литератора.
По совету своих литературных наставников Леонид поступил в школу рабочей молодежи, пошел работать на завод. Через три года он стал знаменитым кузнецом-стахановцем. Он строил Иркутскую, Вилюйскую, Колымскую гидроэлектростанции, линию электропередач на Алдане.
Медленно создавались его очерки, рассказы, книги "Табак хороший", "Рабочие дни", "Колымский котлован", вначале прожитые, пережитые, а уж потом написанные. Основная особенность произведений Леонида Кокоулина - отображение изнутри жизни рабочего человека, его сноровки, удали, его духовного мира.
Повесть "Колымский котлован" была удостоена премии на Всесоюзном конкурсе произведении о рабочем классе.
В данном сборнике читатель вновь встречается с героями северных строек. Несомненный интерес представляет и повесть "Андриан и Кешка" о суровом послевоенном времени, о повседневном мужестве бывшего фронтовика, инвалида Великой Отечественной войны.
Человек из-за Полярного круга
Повесть
Глава первая
Михаил Логинов нашел бригадира, когда тот поправлял кобыле шлею. Михаил еще подумал, откуда в Заполярном коняга? А спросил:
- Вы бригадир Первухин?
- Ну, я бригадир, - не оборачиваясь, ответил верзила в летных унтах, в меховой шапке набекрень, одно ухо голосовало. - Не видишь?
- Разберись тут, кто начальник, футболят от одного к другому, теперь вот к вам послали.
- Вроде крепкий парень, а перекосило. Что у тебя в чемодане-то? Золото? Огнеупорные кирпичи?
- Инструмент.
- Какой такой инструмент?
Мишка тут же опустился в снег на колени, щелк-щелк замками. Поднял крышку.
- На, смотри. - Сдвинул штаны, рубашку, теплые носки домашней вязки. Под одеждой лежали чертилки с победитовыми напайками, резцы, циркуль. В футлярчике, как понял Первухин, микрометр.
- А это зачем? - постучал он по футлярчику.
- Пригодится. Не на день приехал.
- Ладно, закрывай, а то увидят - сглазят или упрут.
Мишка глянул исподлобья на бригадира: какой-то корявый, угловатый, как наждачный обдир.
- Дошлый! - крикнул в морозный туман Первухин. - Такси заправлено, поезжай за кислородом. Пошли, - кивнул он Михаилу и зашагал вперед, еще больше сутулясь. Михаил - за ним. Чемодан оттягивал руки, и сейчас он больше всего боялся отстать от бригадира. Неожиданно Первухин остановился.
- Коня запрячь не могут, - повернулся он к Михаилу. - Где люди росли… Умеешь запрягать?
- Умею.
- Ну и ладно. - Бригадир залез на короб, снег под ним застонал. - Хотел в палатку, - махнул он рукой в сторону темневших палаток, похожих на скирды в ненастную погоду, - но пошли в барак.
Михаил тоже влез на деревянный короб, потоптался:
- А это что за пеналы?
- Смотри, провалишь, - усмехнулся бригадир. - Это теплотрассы, трубы под ними проходят.
- Трубы, а чего же не в траншее?
- Греть вечную мерзлоту?
Короб привел их к общежитию.
- Фу-ты, черт, - выругался Первухин и повернулся от двери. А Михаил только с радостью отметил, что крыльцо по-домашнему выскоблено, даже желтизной просвечивают нестроганые половицы, голик из карликовой березки под стенкой топорщится.
- Я как та лошадь, - засмеялся и глухо закашлял Первухин. - Уже моей сколько времени здесь нет, а я все подворачиваю.
Зашли с другого торца барака. Михаил сразу понял, что бригадир привел его куда надо: крыльцо обледенелое, а вокруг него насверлены желтые дырки.
- С того конца бабы, а с этого мы, - кивнул бригадир на обледенелое крыльцо. - Моя не выдюжила, пусть живут с дочкой на материке, Катька уже в третий перешла. Считай - профессор. А у тебя как? Женат? Побереги свою, сюда не вызывай. Обживешься, тогда можно. Без них тошно, но и с ними горя хватишь… Вычищай ноги. - Первухин рукавицей шумно выбивал из унтов снег, Михаил выколотил его из валенок - мелкий, въедливый, как соль. - Ну, вот и порядок. - Первухин толкнул скрипучую обледенелую дверь. - Не студи, шевелись, - поторопил он Михаила.
Заполярный как и другие стройки: палатки вписывались в белое безмолвие и сливались с бескрайним простором тундры, и если посмотреть с самолета, то сразу и не разглядишь стройку - точечки людей, пунктиры тягачей, коробки бараков. И уже с главной дороги от порта в Заполярный видна она - в алюминиевых панелях, что голубизной своей спорят со снегом.
Но Михаил приехал в туманный морозный день, и все у него не задалось. Томила и разлука с Валей, и длинная дорога, и собственная неприкаянность, когда тебя не ждут и ты никому не нужен. Вот почему барак показался ему единственным жилым местом в округе.
Михаил едва впер чемодан, закрыл за собой дверь. Очутились они в коридоре, длинном и темном. Под потолком еле заметно светилась лампочка.
- Михалев, на выход! - крикнул в темноту коридора Первухин. Михаилу показалось, что от его рыка помигала лампочка. Но никто не отозвался. Только слева захлопнулась с силой дверь.
- Ну и ладно, - сказал Первухин, - держись за мной. Чемодан-то поставь, вот сюда, под стенку, что ты за него ухватился, как за сиську. Никто его не возьмет, никуда твой микрометр по денется. Тут никто ничего ни у кого не берет, если возьмет - отдаст. Разве только валенки, рукавицы, портянки - это за пазухой держи.
Михаил, спотыкаясь на неровном полу, тащился за Первухиным.
- Тут и якорь бросим: красный уголок. - Бригадир открыл дверь в конце коридора.
При тусклом свете лампочки Михаил насчитал десять коек. Почти на всех спали мужики, из-под одеяла торчали валенки, поверх были наброшены шубы.
- Ты, слесарь, рот не раскрывай. Покумекай: если мы раздвинем этот пейзаж, то всунем еще кровать или нет? - Первухин развел руками.
- Сюда еще кровать? - Михаил не скрыл удивления: койки стояли впритык.
- Нет, на потолок.
Первухин сдвинул кровать, другую. Только один высунул нос и тут же нырнул под одеяло.
- Во! - кивнул он на спящих. - Устряпались, вырезай любую деталь - не проснутся. Ну, что стоишь? Помогай, двигай. Не так, нет. Отодвинь чуть-чуть назад, чтобы можно было пройти боком, а то как будете ложиться, на парашютах спускаться?
Первухин вышел и вернулся со спинками кровати, потом еще раз ушел и сетку приволок.
- Горничную нанял? - бросил он Логинову укоризненно. - Из-за рубежа явился?
Михаил бросился вставлять панцирную сетку.
- Будешь как барон, - закурил Первухин. - В углу моя кобыла, - показал он на незанятую койку. - Я не пускаю на свою никого, с чужого коня среди грязи долой. Ночь-полночь, прихожу, прогоняю, отвадил. Теперь не лезут. Поначалу-то один обитал в красном уголке, но пока уголки отставить. Ну что, встремил?
Михаил стукнул пяткой в валенке по уголку.
- Готово.
- Получи у коменданта Михалева матрац, одеяло; простыни лучше не брать, а между прочим, как хочешь. Хочешь - бери, тогда валенки придется скидать. Ты на материке с родителями жил или как?
- Всяко.
- Ну, тогда приживешься.
- Слушайте, бригадир, а что у вас, не топят, что ли?
- Ты меня Первухиным зови и на "ты". Я не люблю ни выкаться, ни навеличиваться. Давать взаймы тоже не люблю. Брать еще куда ни шло - беру, но исключительно если очень просят. Бывает, и даю. Если надо, могу сотню-другую одолжить. Если вижу, человек стоит этого. Скажем, микрометр имеет. Не каждый ведь попрет сдуру такой гроб с железом. - Первухин попинал Мишкин чемодан. - Сюда все больше едут за запахом тайги… налегке. Ну, ладно, ты - как тебя, Михаил, Миша, - обосновывайся, сходи в столовку или у нас поешь и приходи на монтажную площадку, откуда мы с тобой пришли. Найдешь?
- Мимо не пройду.
- Если нуждаешься, не стесняйся. - Первухин снова сунул руку в карман.
- Спасибо, на первый случай есть свои.
- Ну, хорошо. Как говорится, берешь на время, а отдаешь навсегда. Я пошел…
Михаил сел на панцирную сетку и сразу почувствовал, как холодит железо. Придется доски подложить, через дерево не так будет сквозить. Он приложил руку к полу - сифонит. Надо снегом завалинку засыпать - все не так будет дуть. Не по-хозяйски здесь.
Видать, этот Первухин только по железу, а в житейских делах плохо смыслит. Халтурщики эти строители - деньгу в карман, в самолет и айда. Даже черных полов не настлали. Халтурщики, они везде есть… Как ржа… А народ сюда прет, видно, заработок неплохой… И коняга есть, толстая, лохмоногая, как бочонок, это хорошо. Где только сено берут?
Кто-то надрывно захрапел. Вот уж это ни к чему. Интересно, что за человек Первухин? Мысли Михаила перескакивали с предмета на предмет. Повел в палатку, привел к себе в барак… Между прочим, начинается стройка с каши, с котла, в котором варят.
Михаил прикинул: пожалуй, за перелет, если не считать конфет, один раз и поел бутерброды, что Валька приготовила. Наверно, думает, меня тут с оркестром встречают. А тут… Михаилом овладела странная, непонятная ему, щемящая тревога. Нет, он не разочаровался, не отчаялся. Не к матери ведь ехал. Но все-таки он представлял это все далеко не таким. Пусть даже газеты, радио, телевидение несколько присочиняли. Правда, никто, конечно, кисельные берега, молочные реки не сулил. Это верно.
"Пойду-ка в магазин, погляжу, чем на передовой снабжают. Отец, бывало, говаривал: "Если хочешь узнать, как живет в этом городе люд, в душу заглянуть, - иди на кладбище. В музеи не ходи. На кладбище. Как хоронят, так и живут". Теперь все больше по магазинам судят…"
Михаил задвинул под койку чемодан и вышел на улицу. Взял курс, как ему показалось, к центру Заполярного и не ошибся, хоть и туман был, словно марлю накинули на дома. Михаил все равно разглядел горком - двухэтажный дом, доску Почета - белеет парусом одиноким… А мороз давит. Михаил и воротник поднял, и втянул поглубже руки в рукава куртки, прибавил шагу, вглядываясь, куда бы заскочить погреться - душа терпит, а вот коленки зашлись, навылет простреливает.
- Где тут почта, телеграф или магазин? - спросил Мишка встречного.
- Правильно идешь, будет сворот налево, сворачивай.
- Есть, - сказал Михаил и затрусил по середине улицы. Мороз прожигал. Хорошо берет, собака, грызет. Пихала мать ватники, не взял, обормот.
Потянуло одеколоном, лаком. Михаил - в дверь, так и есть - парикмахерская, и народу никого. Сбросил пальто. Сел в кресло.
- Как вас? Под бокс, полечку, старомодно?
- Делайте, что дольше.
Пока парикмахер чирикала ножницами, колени немного отошли, заныли.
"Потом досмотрю столицу, - решил Михаил, - а то пробегаю матрац, одеяло. Ночью кого искать?"
Прибежал в барак, в коридоре наткнулся на кудлатого старика с закисшими глазами.
- Ну, я комендант крепости, а ты кто - Пугачев, капитанская дочка? - дыхнул Михалев на Михаила спиртным. - Михалева все знают, знают и любят, я тут с самого основания дюжу. А ты с материка? Если к Первухину, повезло. Так и скажи, имеешь заполненную стеклотару - ставь. Все равно полагается, потом будешь жалеть. Матрац я тебе и так дам, два дам, одеяло, а вот подушек нет. Мою возьми - на лебяжьем пуху. - Комендант потянул Михаила за рукав по коридору и втолкнул в узенькую комнатку. В комнате с одной стороны от пола до потолка лежали полосатые матрацы, с другой - стояла кровать Михалева. Окно все было запечатано льдом, из льда торчали рыжие окурки.
Михалев подпрыгнул, стянул верхний матрац, кинул со своей кровати плоскую, как блин, подушку.
- Пользуйся. Михалев на кулаке проспит, забирай. Постой. - Михалев полез под кровать, достал оттуда сверток. - Бери, на лебяжьем пуху. - Из дыр торчала грязная вата.
- Новое, - сказал Михалев и посмотрел на Мишку. - Новое. Других нет. Самое новое, новее не бывает…
Михаил бросил на матрац подушку и одеяло, скатал все и пошел к себе. Сосед по койке сидел с закрытыми глазами и курил.
Михаил бросил матрац, пружины ржаво хихикнули. Сосед открыл глаза, поздоровался. И опять закрыл.
Михаил рассматривал соседа. Немолодой, лысина, венчик серых волос.
- Из России? - не открывая глаза, спросил сосед. - Понятно. Неразговорчивый. Это хорошо. - Сосед снова залез под одеяло, укрылся с головой. Полежал-полежал, высунулся.
- Если пожрать хошь, ступай на кухню. Что найдешь на печке, то и ешь. Спиридонов я, дядя Коля. - Закрыл глаза и тотчас захрапел.
Михаил расстелил матрац, накрыл его одеялом и пошел на кухню. В алюминиевых бачках на печке пыхтело варево. Михаил заглянул в один, в другой - каша, макароны, мясо. За железной печкой, похожей на баржу с трубой, висели на вешалках робы. Аромат от них - густой, ножом режь. За дверью кухни, в закутке, - крупа в мешках, ящики с макаронами, консервы штабелями. Видать, артельно кормятся, подумал Михаил. Заглянул в бочку, думал, вода, - пряники, конфеты. Поднял голову. На полках чай байховый в три ряда уложен: цейлонский, грузинский. Мишка взял пачку - цейлонский…
В дверь вошла женщина с охапкой дров, прошла к печке, бросила, поленья с шумом покатились по полу, женщина подгребла их ногой.
- Извините, - сказал Михаил и положил на место пачку.
- Чайку хотите, запарим. Недолго.
Женщина сняла полушубок, повесила на гвоздь, стряхнула шапку у печки и тоже - на гвоздь. И сразу стала привлекательной. Заколола косу, взялась за чайник.
- Паразиты, опять воду не везут, - погремела она крышками от бочек. - С водой у нас худо, а скоро мужикам вставать на смену. - Женщина опять заглянула в бочки, они отозвались пустым звоном.
- Давайте я схожу за водой. - Михаил бросился к ведру.
- Ну что вы, речка у нас вымерзла, до дна льдом зашлась. Вот и заглохли колонки. Сидим без воды.
- Насквозь, а рыба как?
- Рыба тоже зашлась. А вы новенький? - улыбнулась женщина. - Обживетесь, узнаете. Колонки-то у нас невзаправдашние. Видели посреди улицы будки? - Михаил кивнул. - Вот это и есть колонки. Туда, в баки, заливают воду ночью, а днем мы разбираем, с большой реки возить далеко, не успевают, вот и бедствуем. Топим снег, сколько надо этого снегу! Поблизости весь выпили. Тебе каши или макаронов с тушенкой? - Она подошла к бачкам на печке. - А то еще не скоро ужин. Чаю я тебе в кружке запарю. Тебя как зовут? - Михаил сказал. - А меня - Женя. Я на кране буду работать, а пока вот… печку топлю. Нас перевели из Озерного, подстанцию делали. А летом тут хорошо. Солнца-а… целые сутки шпарит. Но и гнус дает, мошкара как заведенная, день-деньской звенит. А солнце полыхает разноцветьем. Нигде такого не увидишь. Я уж сколько тут, и каждый год по-разному. Лето и короткое и некороткое. Словно зарево цветет багун, красота - глазом не окинешь. А за багуном как вспыхнет иван-чай, и до самых низин, и зальет светом распадки, оставит только ручьи, не успеешь оглянуться, а от самого горизонта яркая синева волнами льет - ирис цветет. А птицы сколько…
Михаил слушал Женю и видел, как полыхает синева, как цветет иван-чай, и чувствовал, как от ее слов, от потрескивающих дров в печке, от вкусно пахнущей еды - от всего этого тепла на душе полегчало, посветлело. Эх, не так страшен черт, как его малюют!
- Ты что задумался? Вот поешь макаронов с тушенкой, - пододвинула тарелку Женя.
- Да, да, у вас артель или как?
- Ешь, не думай ни о чем, после все узнаешь. Войдешь в курс дела, и все будет хорошо. Только не чурайся, будь поближе к ребятам. Народ хороший.
Михаил ел, а сам все поглядывал на Женю. Интересно, замужем, нет? Симпатичная. Что сейчас делает моя Валентина? Вчера ведь только оладьи пекла на прощание, а сегодня Женя кормит - тридевять земель, как в жизни все складывается… В общем-то еще ничего не сложилось: ем чужой хлеб, оборвал себя Михаил. А люди здесь добрые. И конь у них.
- Откуда, Женя, коняга?
- Это же не коняга - собака. Дашкой ее зовут, она всех монтажников в лицо знает, а Первухина просто обожает. Только ему и Шаврову дается запрягать. Он ее со старшим прорабом Григорием Григорьевичем Шавровым - вы еще его узнаете - так они Дашку жеребушкой привезли. Тут неподалеку местный совхоз. Наши шефы там. Поилки делали наши, а им Дашку подарили. Ой, сколько было радости! Поначалу дикая, она и есть дикая животная. А потом привыкла, где бригада - там и Дашка, пощиплет траву и тут же уляжется. Только боялась всякого стука. А теперь отбоя от нее нет. Парни на обед, и она в барак заходила. Честное слово, хлеб, блины, мясо ест, я говорю - как собака, играть любит. Подойдет сзади, шапку стянет с головы и - бегом. Любит, чтобы ее догоняли. Посмотрит: если бегут за ней, еще остановится, подождет. А один раз, - Женя всплеснула руками, - напоили ее мужики, что было, что было…
Михаил видел, как у Жени разрумянилось и стало красивым лицо с резко очертанными бровями.
- Старшой осерчал, он у нас цыган, - понизила голос Женя. - Но ребята покаялись, простил. Очень хороший человек, - с какой-то грустью сказала Женя. И лицо у нее погасло.
Михаил доел макароны, положил ложку в тарелку, выпил кружку чаю, встал из-за стола. Как уютно все прибрано - кастрюли на полках надраены - смеются, а воды ведь нет. Как Женя справляется? И тряпочки у нее чистые. Вот устроюсь, обживусь - что-нибудь придумаю с водой.
- Спасибо, Женя, за макароны, за чай.
- На здоровье. - Женя убрала тарелку. - Кто хорошо ест, тот хорошо работает.
- Ну, я пойду.
- Ступай, ступай, погляди базу стройиндустрии, работать тебе там…