Безуглов знакомым жестом сжал Санькину руку, и они пошли к газику.
Леспромхоз был огромный.
На развороченной коричневой земле два ряда бревенчатых приземистых домиков. Три походные кухни, В углу четыре домика поменьше, обитые вагонкой и выкрашенные в голубой цвет. Много техники - бульдозеры, экскаваторы, скреперы. Все урчит, работает. Таскают здоровенные пни, роют котлованы и какие-то канавы.
Люди бросали работу, провожая глазами медленно переваливающийся на кочках "газик".
Подъехали к одному из голубых домиков. Безуглов заглушил мотор, ловко соскочил на землю, открыл Санькину дверцу.
- С благополучным прибытием, - сказал он и помог выбраться Саньке.
В домике было пустовато - письменный стол, два стула и узкая железная кровать, покрытая пушистым клетчатым пледом. В углу на гвозде висел китель без погон.
- Трактор придет не раньше чем через полчаса, - сказал Безуглов. - Вы бы перекусили, Саня.
Какая там еда! Санька только плечами пожал. У него пересохли губы от волнения, и хотелось немедленно что-нибудь делать, действовать. Быстрее, быстрее.
Очевидно, Безуглов это понял. Он куда-то ушел и вернулся с большой кружкой холодного молока. А когда Санька жадно выпил, предложил:
- Переоденьтесь, Саня, и пойдем выберем место.
- Да, да, конечно, - спохватился Санька.
На глаз самое низкое место было у ворот. Чуть в стороне виднелась яма, затянутая ржавой торфяной водой.
- Колодец пробовали копать, - пояснил Безуглов. Санька кивнул.
- Скажите, чтобы принесли три толстых чурбака, - сказал он.
Показался трактор с вибробуром. Маленький ДТ-54 надсадно урчал. За ним двигалась большущая толпа. Народу заметно прибавилось. Люди толкали сани. Как могли, помогали трактору. Грунт был мягкий - трактор и сани заметно проседали.
Помощников набежало больше чем достаточно. Петровичу приходилось даже отгонять некоторых.
На Саньку не обращали внимания. Петрович, очевидно, почувствовал, что ему обидно, и стал спрашивать у него совета по всякому пустячному поводу. А Безуглов величал Саньку не иначе как Александром Константиновичем.
Сначала Санька смущался, но вскоре вошел в роль и стал довольно бойко распоряжаться. Не зря он все-таки проштудировал учебник и вообще прочел все, что смог достать о бурении.
Треногу над ямой установили моментально. Подложенные чурбаки не позволяли ей погружаться в мягкий грунт.
Саньке это придало уверенности, - первое его распоряжение явно приносило пользу.
Долго не заводился мотор. Толпа, состоящая из страстных болельщиков (слишком уж все были заинтересованы в этом предприятии), давала советы. Кто-то даже обругал за нерадивость трех своих посланцев, причем так витиевато, на таком высоком уровне, что Санька только покрутил головой.
Наконец мотор затарахтел. Четырехметровый головной стакан вошел в грунт, как в масло. Когда его вынули, из длинных продольных прорезей потекла бурая торфяная жижа. Решили сразу опускать обсадные трубы. Две вошли моментально, просто провалились без всяких усилий, третья шла потуже, но тоже довольно легко.
Двенадцать метров проскочили лётом. Санька потирал руки и победно поглядывал по сторонам. Но Петрович что-то невнятно бормотал и покачивал головой. Он почему-то был недоволен.
Трубы, дрожа, медленно погружались. После проходки из стакана вытолкнули плотный столбик какого-то странного песка - крупнозернистого, коричневого, как гречневая крупа.
- Не нравится мне этот песочек, - сказал Петрович. Притихнув, толпа не отрываясь следила за штангой.
Вдруг мотор взвыл. Заметно прибавилось число оборотов. Мотор надрывался. Штанга погружалась медленно-медленно - почти незаметно для глаз. На какие-то миллиметры. Потом движение совсем прекратилось. Штанга мелко дрожала и не двигалась с места. Мотор, захлебываясь, с надрывом выл, и сильно раскачивалась тренога. Потом мотор заглох.
- Все, докопались. Валун, - проговорил Петрович и зло сплюнул.
Санька растерянно огляделся. Толпа молчала. Лица были хмурые, усталые и, как показалось Саньке, враждебные.
- Ну что ж, - неестественно бодрым голосом сказал Безуглов, - надо пробовать в другом месте.
Уже стемнело. За шесть часов пробурили шестнадцатиметровую скважину. Опустили четыре трубы. Три раза на роковом тринадцатом метре натыкались на валуны. Очевидно, встретился моренный слой. Вот и не верь после этого в приметы. Просто чертовщина какая-то. Но в этой пятой по счету скважине, кажется, нашли лазейку.
Санька очень устал. Троих помощников давно сменили, но Петрович отдыхать не захотел. Санька удивлялся - все-таки дед почти втрое старше его, но усталости как будто не чувствовал. Умял большущий ломоть хлеба с арбузом и снова бегает вокруг бура, как мальчишка, - маленький, сухой и весь какой-то очень ладный.
- Вот это я понимаю, это дело. Потихонечку идет, со скрипом - значит, толк будет. - Он потирал руки и улыбался, показывая крепкие прокуренные зубы. - А то раз-два! Лётом хотели. Слишком прытко начинали.
Санька недоверчиво хмыкнул:
- Тоже мне - пророк библейский. Иеремия.
Но про себя соглашался с Петровичем. Хотел, чтобы так и было.
Толпа не редела. Наоборот - подходили люди после смены, тихо переговаривались, узнавали новости. Садились на землю и не отрываясь глядели на бур. Светлячками вспыхивали огоньки папирос.
Безуглов куда-то ушел, потом появился с бутербродами и бутылкой пива. Санька торопливо перекусил. От волнения, от тягостного ожидания его знобило. Кто-то накинул ему на плечи ватник.
Восемнадцать метров, девятнадцать, двадцать... По-прежнему шел песок. Привинтили пятую трубу. Медленно-медленно поползла она в землю.
Воды все не было.
Оставались две четырехметровые трубы (пять раздобыл Безуглов, две привез Санька).
"А вдруг ничего не выйдет? Вдруг здесь вообще нет водоносного слоя?" Мысль эта все время жила где-то глубоко, пряталась до поры, а теперь вдруг оформилась четко и бесповоротно.
Санька почувствовал, как горячая волна обдала тело. Ладони стали мокрыми и липкими. Он незаметно вытер их о штаны.
"Не паниковать. Пока ничего еще. Делали же здесь когда-то изыскания. И вода была". Санька уговаривал сам себя. Но сомнение холодной, бесстрастной змейкой прокралось в душу и исчезать не желало.
Наверное, все думали о том же. Толпа подвинулась, плотным кольцом окружила треногу. Вспыхнули прожекторы, рассекли плотную темень, скрестились на вибробуре. Толпа исчезла в отпрыгнувшей густой темноте. Саньке показалось, что они, пятеро, совсем одни и на много километров вокруг никого нет. И помощи ждать неоткуда. Что бы ни случилось, они должны выпутываться сами.
Двадцать четыре метра - по-прежнему песок. Такой же, как и на десятиметровой глубине.
Скользнула вниз шестая труба, за ней ушел головной стакан. И снова тягучее ожидание. Только слышны тарахтение мотора да мягкие с придыханием толчки вибратора.
Сверху равнодушно глядели льдистые звездочки.
Неожиданно штанга пошла быстрее. Санька переглянулся с Петровичем. Перехватило дыхание. Добрались? Нет, нет, не может быть", - суеверно подумал Санька. Штанга шла все быстрее и быстрее. Еще немного, еще... Вибратор коснулся земли.
Петрович и помощники нырнули в темноту - побежали за последней обсадной трубой и следующей штангой.
Санька подошел поближе. Заглушил мотор. В резко упавшей тишине послышалось какое-то урчание.
Вдруг Санька вскрикнул. Из трубы вялыми толчками, омывая штангу стакана, шла вода. Рыжая, в свете прожекторов почти коричневая, как живая билась вода. Вода!
Рев десятков глоток гулко ударил в небо. Орали дружно, неистово. Рев нарастал, перекатывался. Кто-то бросился мимо Саньки, подставил голову под струю, плескался, фыркал. Потом все смешалось. Санька почувствовал, как в него вцепилось сразу множество рук, и взлетел в воздух.
Рядом, смешно дрыгая ногами, отбиваясь, барахтался Петрович.
В стороне Санька увидел Безуглова. Его не качали. Очевидно, не решались. "Вот отличный способ свести счеты - подбросить и забыть поймать", - весело подумал Санька.
- Пустите, ребята! Ну вас к черту! Расшибете ведь. У меня есть старенькая мама, - умолял он.
Потом был пир. Запасливый Безуглов все подготовил заранее.
У голубых домиков поставили четыре длинных стола. Под лучами прожекторов багрово светились груды помидоров, острыми лучиками вспыхивала соль в больших деревянных солонках, холодно поблескивали бутылки. За столом уместилось человек сорок. Сидели плотно. Многие стояли. Было шумно и весело. Саньке даже не верилось, что еще совсем недавно он боялся, отчаивался, сомневался.
А вокруг были милейшие ребята - улыбчивые и добрые.
Саньку и Петровича усадили во главе стола. Все что-то кричали, поздравляли их. От бесчисленных рукопожатий у Саньки ныла рука. Он растерянно улыбался.
Им налили водки. В эмалированные кружки. Санька глядел на свою с ужасом. Петрович тянул носом и потирал руки.
Встал Безуглов. Дождался тишины и, глядя на Саньку, сказал:
- Выпьем за настоящих людей, за настоящих мужчин.
"Эк его понесло. Пышно-то как!" - подумал Санька. Все начали вставать, тянуться к нему и Петровичу своими кружками. Столы зашатались.
Санька вскочил и закричал:
- Выпьем за лес, за будущие шкафы и комоды!
Засмеялись.
Санька пил, удивляясь, что почти не чувствует вкуса. Дальше все было нереально. Как кусочки киноленты - сцены, обрывки разговоров. Санька что-то горячечно болтал, с радостным изумлением чувствуя, как язык выходит из повиновения и несет какую-то околесицу.
- Ведь я могу, а? - спрашивал он неизвестно у кого. - Могу ведь, да? А они говорят - паспортизация! И смеются. Думают, я пацан.
- Все в порядке, парень. Ты уже не пацан. Ты мужик что надо. Это уж точно, - хлопая Саньку по спине, гудел сосед с разбойничьей бородой и светлыми окаянными глазами.
- Да! - орал Санька. - Я такой! И рыжая девчонка ничего себе. Зря я ее. Классная девчонка! А что шрама нет, так это - тьфу! Все будет.
Все улыбались, глядя на него, и Саньке хотелось казаться еще пьянее, чем на самом деле. Хотелось быть веселым и лихим парнем.
Ему было хорошо. Просто здорово! Никогда так не было.
Потом пошли к скважине. Санька всех потащил. Ему показалось, что о самом главном забыли, и он повел их, и его качало в разные стороны, и он еще нарочно качался. И впивался одичалыми глазами в темень.
Вода уже не шла. Но это ничего. Безуглов давно запасся насосом. Завтра его начнут монтировать.
Когда вернулись, Саньке наливали еще водки, а он забывал выпить. И без конца рассказывал, как он боялся, что воды не будет.
Все куда-то плыло, и он вдруг уснул за столом, положив голову на ладонь и чмокая губами.
Сквозь сон он почувствовал, что его осторожно подняли и понесли. Положили на что-то высокое и мягкое. Ладонью Санька нащупал мех. Откуда-то издалека до него доходили голоса:
- Зря парня так напоили.
- Да брось ты, он и выпил-то с гулькин нос. Устал просто здорово. Молоденький ведь совсем.
- Славный парняга. Теперь с водой веселее будем жить.
- Это я! Я могу, - подняв голову, сказал Санька. Затем добавил: - И Петрович тоже.
- Можешь. Конечно, можешь, - сказал кто-то и ласково ткнул его в бок, - спи.
"Герои почивали на медвежьих шкурах. Я - водяной. Я добыл воду", - совсем трезво и насмешливо подумал Санька.
Потом он уснул.
ГЛАВА III
Работы в то лето на строительстве станции было невпроворот, но особенно замучил Балашова трубопровод, проложенный еще зимой по старому кладбищу. Получилась с ним нелепая, совсем дурацкая история. Получились головотяпство и позор.
Вот как было дело.
Трехсотметровую плеть, сваренную из шестиметровых, диаметром в тысячу пятьсот миллиметров стальных труб, уложили в траншею, но не засыпали полностью. Так, в четырех-пяти местах присыпали только чуток.
Завалить ее грунтом полностью мешали деревья - никак не подобраться ни бульдозеру, ни экскаватору, - об этом уже было говорено, там Божий Одуванчик боевое крещение принимал. Озеленители обещали деревья вырыть и увезти. А пока работать запретили, чтобы, не дай бог, не изуродовать липки и тополя. Так и осталась труба неукрытая, с одним свободным концом, намертво задраенным заглушкой.
Потом пришла зима, выпал снег, и просочившиеся в траншею грунтовые воды прихватило морозом - получился толстый лед.
В этом льду скрылась труба, и вид был вполне благополучный, никакого несчастья не обещающий.
Все было прекрасно и спокойно до весны.
Другие заботы, неотложные горячие дела отвлекли Филимонова, и он как-то и внимания не обратил, что озеленители никаких деревьев не увезли и, значит, обещания их были обманные и легкие, как шелуха. И выходило, что трубопровод опять же засыпать нельзя.
До первых теплых дней горя не было.
А потом лед под горячими весенними лучами растаял, и вся эта махина, вся эта пустая, невероятно тяжелая трубища вдруг всплыла в траншее, как поплавок. Всплывала она не равномерно, а как бы волнообразно, и потому от огромного напряжения в стальных ее стенках сварные швы полопались, в некоторых местах труба смялась в мелкую гармошку, и вышло страшное дело - вся долгая и тяжелая работа пошла насмарку.
Вместо того чтобы исправлять этот искореженный трубопровод, гораздо легче было порезать его автогеном и уложить в новую траншею. Но сделать это было никак невозможно, потому что трасса проходила по единственно свободному от других коммуникаций пространству.
Там вокруг черт ногу сломить мог, что там делалось, - и газовые трубы рядом шли, и канализационные, и несколько силовых и телефонных кабелей.
И начались мучения.
Сквозь трещины в трубу попала вода, и она вновь затонула, но уже сплошь дырявая и никуда не годная.
Несколько насосов качали беспрерывно, круглые сутки. Вода со всхлипом заливала тихую благость кладбищенских аллей, и если бессловесным упокойничкам было все безразлично, то Филимонов болел душой, переживал. Как-то неловко было устраивать из такого места пруд.
А после началось самое неприятное.
В трубопроводе через каждые пятьдесят метров газорезчики вырезали круглые лазы, и теперь надо было забираться внутрь, искать дырки и щели.
Это уже само по себе не больно-то приятное занятие - ползать в гидрокостюме, скрючившись в три погибели, с тяжелой шахтерской лампой на шее. А тут еще оттого, что трубопровод лежал волнами, не удалось выкачать всю воду, и в некоторых низких местах получились "мешки" - вода там плескалась по колено.
И в этой темени, грязи и мокрети надо было отыскать узкие, иные и вовсе с волос толщиной щели. Правда, были и с ладонь, те-то находились просто, а вот мелкие... Труба под тяжестью своей вдавливалась в жидкий грунт, щели закрывались, и найти их все не было никакой человеческой возможности.
Громоздкий Филимонов грохотал жуткими словами, вылезая задыхающийся, мокрый, рыжий от ржавчины, и был зол на весь белый свет как собака.
Одной Зинке повезло - она просто-напросто не пролезала в лаз и была этим обстоятельством чрезвычайно довольна.
- Давай, давай, дистрофики, шуруйте! А я женщина бедная, слабосильная, меня беречь надо.
- Правильно, Зина, вы отдохните, потому что там тяжело лазать и очень неприятно, там грязно и темно, и болит поясница, - говорил Травкин.
После той тяжкой истории они на удивление всей бригаде стали большими приятелями. Зинка готова была любому перегрызть глотку за Божьего Одуванчика, любому его обидчику. Но таких не находилось.
Иной раз Травкина даже тяготили Зинкины заботы, несмотря на то что заботами и вниманием к своей особе он никогда избалован не был.
Зинка от всей души старалась обласкать его, но получалось у нее это несколько тяжеловато - опыта не было.
Однажды она, не спрашивая разрешения, покуда Травкин работал, взяла и выстирала все его вещички и ужасно расстроилась, когда они не успели просохнуть и Травкину пришлось, кряхтя и тихонечко чертыхаясь, надевать свой костюмчик полусырым.
Прыгая на одной ноге и с трудом натягивая задубеневшую мокрую штанину, Травкин говорил яростно-приглушенным голосом:
- Зиночка, я вас очень, очень прошу: не делайте больше этого! Я все прекрасно умею сам! Я сам, сам могу!
- Да уж ясное дело, можешь, бедолага, - ответила Зинка и пригорюнилась, и слезы у нее выступили.
И было так странно и неожиданно видеть слезы на Зинкиных щеках, что Травкин только рукой махнул и запрыгал дальше на своих тощих, жилистых ногах, сражаясь с непокорными штанами.
Зинка попыталась устроить складчину для покупки Божьему Одуванчику приличных "полботинок".
Но тут уж Травкин совсем освирепел, терпение его ангельское лопнуло. На лице выступили красные пятна, нос заострился, побелел, и Травкин закричал тонким, сверлящим голосом:
- Я вам, милостивая государыня, не нищий! Я вам рабочий человек. И никаких мне ваших дурацких "полботинок" не надобно! А понадобятся, я их себе куплю сам! Сам! На свои! На честно заработанные! Вот!
Балашов смеялся, а Филимонов довольно потирал руки и бормотал:
- Так! Так! Правильно, вот это по-нашему, по-мущински. А то, понимаешь, исусика из человека сделали.
Потом Травкин немного поостыл, успокоился и объяснил вконец расстроенной Зинке:
- Вы не думайте, Зина, что я скряга, скупердяй какой - туфли приличные купить жалею. Просто не могу я носить тесную обувь, у меня ноги были сильно помороженные, потому и таскаю эти бахилы.
Травкин помолчал немного, потом тихо добавил:
- И не надо, Зиночка, ко мне вот так... Честное слово, не надо. Я такой же, как все. А когда вы так, мне это... как бы сказать... обидно, что ли.
Балашов очень нравился сам себе в зеленом прорезиненном гидрокостюме. Плечи становились широченные, а движения неторопливые и величественные. Еще бы на голову медный шлем - и был бы он чистый водолаз.
Балашов излазал трубу всю из конца в конец несколько раз и убедился, что все стыки придется сваривать заново. Все до одного. На всякий случай, потому что ни за один ручаться было нельзя.
Вся трудность этого дела состояла в том, что сварщикам приходилось работать внутри трубопровода.
Сложности нагромождались одна на другую - неожиданные, опасные, изобильные.
Сперва избавлялись от воды: делали по обе стороны "мешка" глиняные валы, потом насосами откачивали между ними воду, а то, что не брали насосы, выносили вручную ведрами, осушали паклей. И все равно вода просачивалась сквозь щели в стыках.
Но самое противное было то, что шов изнутри получался непрочный, хрупкий, трубы не приспособлены были к такой противоестественной сварке. С внешней стороны в торцах у них были заточены фаски под углом в шестьдесят градусов, а изнутри никаких фасок не было, и потому при сварке расплавленный металл бугрился безобразным выпуклым шрамом и даже при небольшой нагрузке лопался, отскакивал, крошился. К тому же сварщики задыхались от дыма сгорающих электродов. Пять минут проработает, потом выскакивает, как черт из преисподней, закопченный, плюющийся желтой слюной, хватающий судорожно воздух.