Большая трудовая жизнь автора нашла правдивое отражение в первой крупной его книге. В ней в художественной форме рассказывается о первопроходцах сибирской тайги, строителях линии электропередачи на Алдане, самой северной в нашей стране ГЭС - Колымской. Поэтично изображая трудовые будни людей, автор вместе с тем ставит злободневные вопросы организации труда, методов управления.
За книгу "Колымский котлован" Леонид Кокоулин удостоен премии Всесоюзного конкурса ВЦСПС и СП СССР на лучшее произведение художественной прозы о современном советском рабочем классе.
Содержание:
Слово о старом товарище 1
Часть первая - Рабочие дни 1
Часть вторая - Колымский котлован 37
Примечания 74
Леонид Кокоулин
Колымский котлован
Из записок гидростроителя
Слово о старом товарище
Редко видимся, редко переписываемся, и давнее дружество наше как бы стихает, растворяется в мельтешении и давке дней. Но до некоего часа, когда настойчиво подступает к сердцу: "А как там Леонтьич? Будто в воду канул. В самом деле как? Жив ли, здоров ли?"
И он появляется, словно услышав это беспокойство, а скорее всего потому, что хороший человек всегда легок на помине. Плотный, уже несколько отяжелевший, с рыжевато-каштановой густой бородой.
- Здорово, дедушка! Чай будем пить или в баню сначала сходим?
- У-у, Леонтьич! Ты куда пропал?
- Да тут, неподалеку был. ГЭС на Колыме строю, - его зеленовато-желудевые глаза блеснут весело и бесовато.
- Хорошая хоть речка-то?
- Ничего речка, быстрая. Но с Ангарой и Вилюем не сравнишь.
…Пьем чай, говорим о житье-бытье. Леонтьич встает, тыльной стороной ладони подцепляет бороду снизу, выправляет, выкладывает ее поверх галстука, берет чашку с чаем и, похаживая с ней, разбавляет речь неторопливыми глотками.
- Тайги там, считай, нет. Стланик, пустыри, горы. Синегорье - вот где я теперь живу. Охота? За пятьсот верст на вертолете добираемся. Можно, конечно, и на вездеходе… Зима? Покрепче здешней, поядреней. Однажды водовод лопнул, а на дворе - под шестьдесят. Трое суток всей артелью с берега не уходили. Ничего, обошлось. Хоть и голо у нас, пустынно, а посмотреть все равно есть на что. И в скудности красота есть…
- Не надоело ли по севером мотаться?
- Кто его знает. Вроде нет. Третью ГЭС строю. Привык мотаться-то. Каждый раз охота до конца досмотреть. Чего мы тут натворили, наворочали. А главное - к ребятам привык. Как с Иркутской ГЭС начали, так и остановиться не можем. Семья не семья, а братство этакое гидростроительное появилось. И рублем последним, и куском последним поделимся без слов. Да уж коли речь зашла, то в огонь и в воду друг за друга… Вот нынче бульдозер через Колыму переправляли. Мостов же нет. Под водой на тросах тащили. Похлеба-али мутной водички. Дай-ка листок и карандаш…
Леонтьич обозначает берега, показывает, где стоял бульдозер, где страховочные лодки, где лежал валун, за который цепляли трос. А пунктирными дугами показывает, как они ныряли друг за дружкой…
Вот так же, не надеясь на слова (хоть и рассказывает и пишет он с впечатляющей живостью), чертил Леонтьич, объяснял различные строительные передряги, приезжая в свое время с Вилюя, с Алдана, с иных северных берегов, благоустройству которых он отдал почти двадцать лет.
Здесь уместно сказать, что судьба Леонтьича - быть строителем, жителем и преобразователем тайги. Но не вся судьба. Помню его первые, рабкоровские очерки, которые он приносил в иркутскую областную газету. Во многом несовершенные, они тем не менее свидетельствовали о несомненной, острой наблюдательности автора, о редком даре - поэтично описывать работу; плотницкую ли, слесарную или монтажную. Читатели этой книги, надеюсь, отметят, что упомянутый дар присутствует и на ее страницах, причем присутствует в убедительно должной мере. А значит, можно сказать, что литература столь же властна над Леонидом Леонтьичем Кокоулиным, сколь и гидростроение.
…Он тонул в ледоход, спеша на помощь заболевшему товарищу. Выплыл. С одним сухарем, с покалеченной в тайге ногой добирался до лэповского стана несколько суток. Добрался. Сотню верст тащил на себе обессилевшего товарища. Дотащил.
Ни разу, и в малости, не нарушил законов товарищества. В сущности, и эта книга - сердечная дань товариществу, осмысление его и прославление. И этой книгой Леонтьич служит высокому, бескомпромиссному мужскому товариществу.
…Придется отложить перо - кто-то стучит в дверь. Может быть, Леонтьич? То-то бы славно было. Сейчас открою, а он, снимая иней с бороды, скажет.
- Здорово! Может, чаю попьем?
Иркутск
Вячеслав Шугаев
Часть первая
Рабочие дни
Сын бригады
Над угрюмым яром стоит серая угловатая гранитная глыба.
Затащили ее сюда тягачами, поставила в память о братьях Переваловых, Викторе и Афанасии…
Было это весной тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Бригада лэповцев рубила просеку в тайге, рыла котлованы, ставила опоры. Вышла к Нюе. И хотя лед уже подъели ручьи и солнце, он был еще крепок, - часть бригады легко перебралась на противоположный берег. Оставшиеся громоздили переходную высоковольтную опору.
В ночь ударила оттепель. Потоки с гор в какие-то часы взломали лед на Нюе, искрошили в месиво. Река вышла из берегов и стала черной под яром, а на стрежне кипела бурунами. Трубили лоси, и эхо вторило им.
Бригада, ожидая, когда притихнет первый напор шалого паводка, готовилась к переправе.
Но с той стороны реки кричали:
- Котлован затягивают плывуны!.. Последние сухари доедаем. Соли нет, табаку на пять закруток…
Затянет котлован - пропадет работа, и без табака ребятам тоскливо.
Решили переходить реку на плотах. День напролет вязали их, грузили балки, тракторы, такелаж, ставили на козлы весла. Верховодили всем братья Переваловы, бывшие плотогоны. Виктор - старший. Кряжистый, с большими узловатыми руками, прихрамывал: на фронте перебили левое бедро, но в движениях был так же легок, как и Афанасий, младший.
К ночи работу кончили, на рассвете должны были рубить чалки. Заснули. Не спала только Степанида, жена Виктора, - в бригаде все звали ее тетей Стешей. Женское дело известное: перемыла посуду, пеленки постирала, повесила сушить (с ними путешествовал сынишка, годовалый Андрейка). И вдруг за полночь будто кто по полотнищу палатки горящей головней - грянул гром, посыпался дождь, крупный, тяжелый, как горох. Тетя Стеша, боясь наступить на спящих, пробралась к выходу снять пеленки, и секундой позже за порогом послышался ее-отчаянный крик:
- Мужики! Плоты!..
По берегу в исподнем забегали люди. Разыгрался ветер. Река, осатанев, скакнув на полметра вверх, разворачивала плоты. Как нитки лопались специальные причальные тросы.
Тетя Стеша видела, как братья по грудь в воде пробрались к ближнему плоту, вскарабкались на бревна к кормовому веслу и навалились на него, но тут оборвалась последняя чалка - плот исчез во тьме. И только еще раз молния осветила его, когда в мареве брызг летел он на волне к яру…
Вот и взгромоздили лэповцы на круче гранитную глыбу - памятник братьям.
Но беда не ходит одна - полгода спустя погибла и тетя Стеша.
Бригада тогда перебиралась на новое место. Трактор тащил в гору балок-кухню, тетя Стеша готовила обед. И вот на самом подъеме лопнул новенький, только со склада, шкворень. В окне замелькали кусты, заплескался на плите суп. Заметалась Стеша, раскрыла дверь и выпрыгнула, да оступилась, скользнула в колею, и полоз надвинулся на нее…
Тетю Стешу положили на лафет подъемного механизма и отвезли к той же гранитной глыбе, на берег Нюи. Парни палили из ружей.
Приезжали из райисполкома, хотели увезти Андрейку в детский дом, но лэповцы не отдали его. По ночам стирали пеленки, купали малыша, кроили и шили, как могли, рубахи. Так и рос Андрей бригадным сыном.
У лэповцев появилась традиция: попал на берег Нюи - сними шапку, постой молча у серого камня, на котором нет надписи…
Утро на ЛЭП начинается с разбора портянок. Действует закон тайги: кто первый встал, того и сапоги.
В двадцатишестиместной палатке тридцать человек. Ставили вторую - все равно набиваются в одну. В тесноте, зато вместе. Толкаются, курят, травят байки, но о женщинах ни слова - святой уговор.
Каша уже на столе, дымит в чашках. Горки хлеба. Масло на тарелке. Селедка разделана прямо на доске.
Талип (монтажник, татарин) греет у печки Андрейкину одежду, ноет: "Не кочегары мы, ларга, и не плотники, ларга, и возражений ек, ек, ек". Он проталкивается к Андрейке, бросает ему рубашку, штаны.
- Скажи, Андрей, деду (дед - это я, Антон Дюжев), - не надо нам твой железо, давай рул, баранку, - и щурится на меня.
- Хорошо бы нам, дед, машину, - говорит Андрей. Надевает штаны с начесом, идет умываться. В углу под умывальником лед горкой, и Андрей никак не может установить перевернутый вверх дном ящик. Берет топор, рубит лед. Ставит ящик, залезает на него.
- Шары и шею мой, - предупреждает Талип.
- Шары?! Ну и насмешил, дядя Талип, - хохочет Андрей и сжимается в комочек: неохота мыть шею - холодная вода.
Когда все доедят, Андрей хлебом вымакает кашу из чашек, из кастрюли, хлеб соберет в таз и отнесет щенкам. Они уже подросли, валят Андрея на землю, лижут лицо.
Талип приносит ящик с гайками, ссыпает в ведро, ставит на печь - подогревать.
- Мужик, - зовет он Андрея, - иди сюда. Помогать будешь, работай в моем звене. Выбирай гаишка МЭ-12.- И дает Андрею штангель с заданным размером. Андрей охотно берется за работу. Штангель держит в правой руке, как полагается. Левой берет гайку, измеряет. Подходит размер - в одну кучу, не подходит - в другую. Талип потом забирает нужные.
Я сижу за столом, составляю форму на объем выполненных работ, проверяю наряды и изредка поглядываю на Андрейку.
- Я бы пошел с тобой, дед, баню топить, - говорит Андрей, - да у меня работа. Бугор (значит, бригадир) поставил к Талипу конструкции собирать, Закончу МЭ-12, попрошусь к тебе, ты не обижайся, дед, такой порядок.
Смотрю на Андрея, смеюсь: мордашка и руки в мазуте, деловито шмыгает носом.
- Скажешь, дед, бугру? Пусть мне разряд запишет.
- А ну-ка, сосчитай, сколько гаек отобрал? Слабоват? Неграмотным, Андрейка, у нас разряд не полагается.
- Я учиться буду. Вот, только где школа? Может, ты возьмешься, дед?
- Возьмусь.
- После работы, ладно? А то бугор скажет: все ишачат, а ты дурака валяешь.
- Когда учатся, дурака не валяют.
Нет, никакой я не учитель, даже не умею разговаривать с детьми.
Я говорю с Андреем как со взрослым. Совсем забываю, что ему и семи нет. Нет у меня ни гибкости, ни подхода.
И почему он ко мне привязался? К нему же все хорошо относятся. Некоторые очень ласково. Может, меня отличает власть прораба. Но и Седого он любит, хотя тот относится к нему по-другому: строг с ним. Может, их сроднили походы по лесу и та кукша? Прилетела ухватить кусок из капкана и попалась лапкой. Вот тогда Седой пристроил ей деревянный протез. Так они с Андрюхой выходили птаху и выпустили на волю.
Но Димка-бригадир не менее уважаемый человек. Андрей слушается его, но большой дружбы у них нет. Меня Андрей действительно считает дедом, хотя я бываю наездами. Как-то говорит: "Почему ты долго не находился, ты не забыл про меня, дедушка?"
А однажды притих, сидит, рисует, потом отложил карандаш и подпер рукой щеку, задумался.
- Что с тобой, Андрей? Не можешь нарисовать?
- Не могу. А кто меня родил, не можешь мне сказать? Ты родил меня, дед?
У меня запершило в горле.
- Не помню, давно было, забыл.
- Худая у тебя память, старик, совсем старый ты стал.
Сегодня воскресенье, мы не работаем. Повар уехал на медосмотр. Я разогрел суп, развел сухое молоко, залил им гречневую кашу. Бригадир вернулся из поселка с хлебом и сообщил, что в клубе новый фильм. Но денег ни у кого нет - перед получкой. Выворачиваем и трясем карманы. На билеты, кажется, наскребли. Как же быть с Андрейкой? Тащиться с ним - за полсуток не доберешься. Ребята предлагают поехать на лесовозе. Но как всем уместиться? Решаем оставить прицеп, снять седло для бревен, а на раму положить лист железа и приварить. Приволокли лист, разместили, обрезали, положили на раму - получилась площадка два на четыре. Приварили. Ребята заскочили, отплясывают чечетку на железе. Мы с Андреем в кабине. Предупреждаю: "Ребята, осторожнее!"
Жмем в поселок. Дорога крутая. На повороте останавливаемся; трое слетели с площадки. Выясняется: кто-то из ребят ради шутки смазал лист автолом. На площадке как на льду. Вот бы узнать, кто смазал. Ох бы и смазал! Смеются, ругаются, но едут, никому оставаться неохота.
Кое-как успели на шестичасовой.
Я замешкался, Андрейку уже протащили. Все в порядке, пора начинать, но тут объявляется директриса:
- Пока не удалим из зала ребенка, сеанс не начнем.
Это, значит, нас.
Зал - одно название. Сарай. В зале шум, возмущение. Я встаю между рядами и прошу публику оставить Андрейку. Не возражает. Но директриса неумолима. Вызывает дежурных пожарников.
- Если пацан мешать будет, - говорим, - удалимся немедленно.
Мы-то точно знаем; из Андрея плач кувалдой не вышибешь. Он, как мышь, притаился у меня под рукой - только глазами зыркает.
Я взываю к совести, но нас выпроваживают пожарники. В зале визг. А ну их! Выходим из клуба. Наш лесовоз угнали. Ребята пошли его искать. Мы с Андрейкой решаем не ждать их и идем пешком через поселок в горы. Поселок - одна улица - стоит на камнях, в ущелье.
Уже стемнело, снег метет мне в бороду. Я прикрываю Андрейку, грею собой.
В крайнем домишке мигает свет.
- Замерз, Андрей?
- Нет, - и втягивает голову. - Нас выгнали потому, что мы лэповцы, дед? Плохо быть лэповцем, да? Не надо нам было в кино мотаться, провода надо тянуть?
Я пытаюсь перевести разговор на другое, но обиженный Андрей не унимается.
- А эта тетка больше начальник, чем ты, да?
- Больше, - говорю.
- Даже больше Семенова? - удивляется он (Семенов - начальник управления строительства ЛЭП и подстанции).
- Больше.
Я оставляю Андрея у крыльца. Стучу в дверь. Андрей приседает от ветра к стенке.
- Что стучишь, едрена вошь. Видишь, дома нет никто?
Оборачиваюсь: хозяин-румын идет из бани. Дает мне веник подержать, сам открывает халабуду.
Чай на плитке долго не закипает.
Румын режет хлеб и жалуется на плохое напряжение.
Андрей сидит на скамейке, дремлет в тепле.
- Кончай кемарить, мужик, пить чай будем, - дергаю за нос Андрея.
Хозяин ставит на стол чайник, приносит заиндевелую бруснику. Андрей вопросительно смотрит на меня - я киваю. Он берет ягоду, кладет в рот - морщится. Румын смеется, выставляет банку с сахаром.
- Пей, ешь, спи. Пождешь, когда ветер утихнет, а то занесет.
- Ребята волноваться будут, искать. Надо двигаться, - говорю я.
- Он один живет, этот дядька? - шепчет Андрей. - У него нет даже щенка? Давай отдадим ему одного, у нас же два.
- Давай.
Переночевав, мы пошли, надеясь, что ребята нас нагонят и подберут. Но дорога пустынна. Идем целый день, часто присаживаемся на пеньки, но только в сумерках, на самой макушке горы, показалась наша палатка.
К концу пути у меня заломило раненое колено. То и дело останавливаемся.
- Мы с тобой как дед Архип и Ленька.
Андрей смеется. Его смешит имя Архип.
Я рассказываю про деда Архипа и Леньку, и Андрей уже не смеется. Он жалеет и деда и Леньку, расспрашивает меня о них, переживает.
- Эта девочка боится, что ее мать будет ругать за платок, да, дед? А у лэповцев не бывает матерей? Да, дед?
Так и коротаем время в пути. Но вдруг Андрей дергает меня за руку и кричит:
- Вон, вижу, наша палатка! Вот мы и пришли. Ты че, дед, а?
Нога ноет, надо же, раненое колено заболело. У меня так иногда бывает. Ребята помогают разуться. Залезаю в мешок. Есть не хочется, знобит. К полночи стало еще хуже, не могу двинуть ногой. Бужу лежащего рядом Талипа.
- Дерни за ногу, - прошу.
Талип со сна не может ничего понять, зевает.
- Зачем дернуть?
Объясняю. Талип берет за ступню и дергает.
Я издаю такой вопль, что все вскакивают. Сам чуть не теряю сознание. Лежу в испарине. Ребята столпились и не могут понять, в чем дело. Андрейка жмется к Талипу. Судят, рядят. Мне все равно.
- Повезем на лесовозе в больницу, - решает Димка-бригадир.
- Правильно, - подтверждает Талип, - как боевой командир потащим.
Ребята уходят снаряжать лесовоз.
С рассветом все готово. На лесовоз положили четыре тринадцатиметровых свечи (и как только подняли - ведь лиственница?). Собрали матрасы, подушки, одеяла, расстелили на бревнах. Вынесли и уложили меня.
Андрей тут же:
- Закапывать повезем, да?
Представил. Веселенькое дело.
Парни уселись на лафет, укутывают, подтыкают одеяла, чтобы не поддувало. Андрей не отстает.
В поселке в больницу не принимают - не горняк.
Поехали дальше, на центральную усадьбу.
Больница как больница. Длинный барак, по обе стороны коридора палаты. Верхнюю одежду оставляют в раздевалке, а в пиджаках и шапках идут в палату. Меня несут. Андрей не отстает.
- Не дам ногу деду отрезать, кусаться буду.
- А я деду укол сделаю, - говорит врач.
- А я тебя как пну! - отвечает Андрей.
Ребята оттаскивают его, а то наговорит бог знает что.
На другой день слышу в коридоре шум. Влетает Андрей. Обнял меня, щекочет бороду:
- Ты - живой, хорошо!
Потом Андрей задумывается.
- Ты о чем, Андрей?
- Да так. Лесной я, дед, дикий, да? Талип говорит - я дикий, раз обругал врача.
Заходит врач (я уже ей рассказал про Андрея и извинился за него), Андрей заслоняет меня и сжимает острые мазутные кулачки. Нина Николаевна отступает и говорит ласково:
- Андрюша, давай знакомиться, ты ведь хороший мальчик.
- Не буду.
- Отчего же не будешь?
- Так, ты - ехидная.
Нина Николаевна рассмеялась и сразу посерьезнела.
- Отдайте мне мальчика.