Не теряя нимало времени, Зинка побежала в угол забора, распугав воробьев, встала на четвереньки, лицом в лопухи, поддернула платье и торопливо, громким шепотом окликнула солдата. Сидящий на траве Пашка обернулся и увидал белые ягодицы - тощие до того, что казались квадратными из-за проступающих сквозь кожу мослов; чахлый рыжеватый кустик, свисающий под ними. Он нагнулся, замотал головой.
Кое-какой опыт по бабьей части у него был - и строился как раз на подобных этим профурам. Вокруг любой зоны вьются шалашовки, обслуживая лагерный и окололагерный люд. И солдату не приходится выбирать: он пользуется тем же, чем и охраняемый "контингент". Общая несвобода уравнивает. Но если большинство зеков так и не поднимается никогда выше подобной дряни, то солдат глядит на них как на явление исключительно временное, терпимое лишь на период службы, подлежащее после дембеля немедленному забвению. Там будут девочки, милые и юные, в платьицах, костюмчиках, смеющиеся и танцующие, ласковые и жаркие. Конечно, потом всяко случается, но думают, загадывают вперед все одинаково. И Пашка был таким. А тут, не успел вернуться - и на тебе. Будто бы снова прибежал в самоволку куда-нибудь на питомник или в лесную землянку, где обитают одутловатые, хриплые, избитые, гугнящие существа.
- Пшла, шваль! - крикнул он.
Зашуршали лопухи, репейник; мигом оказавшись рядом, бабенка принялась деловито копошиться в его ширинке. Пашка оттолкнул белесую головку, попытался встать - она боднула его в бок, усаживая обратно. "Н-но… ты погоди! - бормотала профура. - Мы чичас!.." Он отлягнулся, покатился по земле.
- Уйди, сказал! Отстань!
Она села, поджала к подбородку колени и тихо заскулила.
Пашкина злость прошла. Помолчав, он сказал:
- Постыдилась бы. Вы ведь обе трипперные, наверно?
- Не-е! - проблеяла Зинка-резинка, корзинка. - У нас тут чисто. Прошлой зимой чечены сифилис привозили, дак мы с Галкой как раз уезжали, в поселке жили, у моей мамки.
- Гляди, у тебя еще мамка есть.
- И дочка. Пять лет, с мамкой живет.
- Вот и работала, и воспитывала бы ее. А то шляетесь, за стакан раком встаете.
- Работай, не работай - все равно сдохнешь. Нет уж, хватит, намантулилась я!
- Кликухи-то у вас есть?
- Но… Моя - Коза, а у нее - Любка-дыра.
- Коза… Дыра… - Пашка закатился смехом. Шмакодявка тоже хихикала.
Тут вспорхнули с шумом воробьи, и сама Дыра возникла из высоких сорняков. Наморщила нос-пипочку:
- Вы че такие радостные? Шибко сладко полюбились?
- Да с ним бесполезно! - вздохнула Зинка.
- Ну, не беда, солдат. Вот выпьем немного - и сделаемся. Кильки баночку купила… А это бывает. Устал за дорогу. Мы ведь тоже девушки с понятием. Отойдешь потихоньку. Ой, а открывашка где? Раскупоривай, Зинка, канцерву. Зинка-резинка.
Суетилась, трясла натянутым на толстые ляжки подолом, и походила на толстую старую клушу из куриного семейства.
Снова полилась водка в свистнутый из кафе граненый стакан. Теперь Пашке пилось легко. Палило солнце, висели в разморенной жаре маленькие легкие облачка. Отсюда хорошо проглядывалась часть городка, - и Шмаков видел деревянные дома, деревья в палисадниках и вдоль улиц, серую пыль от машин…
- А ведь я, девки, дома, - сказал он. - Можете вы, раздолбайки, это понять, или нет?
- Конешно, дома, - басом молвила Любка-дыра. - Только ты не духарись, а то получишь солнечный удар. Надень фуражку. А ну, што я сказала!
- Пошли вы все, - Пашка счастливо засмеялся, лег на траву. - Я дома.
И тут же уснул.
7
Очнулся он мгновенно - словно снова оказался в казарме, и услыхал сквозь сон сигнал тревоги:
- Побег?!!..
Что-то мягкое и жаркое, визгнув, улетело с живота в лопухи. Туда же отправилась сброшенная с лица фуражка. Босой, расстегнутый, Пашка стоял враскорячку на мятой траве и тревожно озирался кругом.
Внизу блестел водою небольшой городской прудик, - там сидел рыбак в лодке, бултыхались ребятишки; на мостках женщина полоскала белье. Клонясь к воде, стояла старая береза - вот-вот упадет. Но она стояла так уже долгие годы, и все не падала. Он успокоился, сел на землю, проверил карманы.
Денег, конечно, нет, профуры забрали все. Но главное - документы - на месте. Да их и не было много, этих денег. Полтинник, что дал Фуня - он случайный, его нечего и считать. На него брали вино. Своих же было всего червонец, он его прихватил на всякий случай. Остальные лежали в чемодане. Нет, ничего страшного… Девки-то были неплохие, и взаправду старались, чтобы ему было как лучше. А за это надо платить. Вот они даже ботинки с него сняли, поставили рядом, чтобы ноги отдохнули, накрыли голову, чтобы зной не наделал беды. Так что не стоит держать на них обиду.
Пашка зашел в лопухи, за фуражкой, нагнулся, - неведомо откуда выскочивший котенок фыркнул и ударил его лапкой. Так вот кто спал на его животе! Пепельно-серый, в черных тигровых разводах. Ах ты игрун, зверь!
Еще профуры вытащили из внутреннего кармана кителя красивую позолоченную цепочку - рассудив, верно, что молодому парню она ни к чему. А Пашка очень дорожил ею, и вез в подарок матери. Он выменял ее у одного зека на литр водки, по лагерным понятиям это была высокая цена. Однако цепочка и стоила того: мелкая-мелкая, сверкающая, она ласкала ладонь и была словно живая.
Длинный низкий гудок пролетел над городком. И далеко за прудом показался поезд - точь-в-точь такой, какой вез Пашку несколько часов назад. Он тотчас вспомнил все, и испуганные ноги взметнули его над зеленою плешкой.
Автобус!..
По сорной тропинке он припустил к станции, - и остановился на тонкий, трепещущий из-за спины звук.
- А ты чего? Пош-шел, ну?!
Котенок прыгнул и потерся мордой о ботинок. Пашка, фыркнув, припустил дальше.
Одинокий автобус всасывал последних пассажиров… неужели успел? Шофер лениво ворочался в кабине.
- На Шкарята?
- Ты откуда выскочил? Пыльный, в репьях…
- Мне только чемодан взять - там, у кассира.
- Вали его на рюкзаки - вон, дачников полная утроба…
Котенок, подобравшись, зацепился за Пашкину штанину и полез по ней наверх.
- Эт-то еще что за притча? - засмеялся шофер. - Тоже дембель?
- Да, черт… Бежит и бежит за мной, как на шнурке. Поедем - я его в окошко выкину.
- А он - под колеса. Не жалко? Пусть прокатится. Я его потом на автостанцию отнесу. Приживется - ладно, а может, еще и домой дорогу найдет. У них ведь нюх на это дело.
Он протянул ладонь, и снял котенка с Пашкиного погона.
Продравшись с чемоданом сквозь дачников, все заполнивших своей поклажею, Пашка сунул голову в кабину:
- Я последний!
Водитель кивнул, включил мотор и закрыл двери. Воздух стронулся и пошел в форточки ускоряющей движение машины. Стало легче. Котенок сидел на ветхой хламидке, постеленной поверх капотного чехла. Главная улица накатывалась на лобовое стекло, и солдат - дальний путник, Одиссей - глядел во все глаза. Угоры, небуйная зелень, милиция, раймаг, Дом пионеров, аптека, старая гостиница, ПТУ… Тень от тополя сделалась длинной, и Фуниной "восьмерки" уже не стояло во дворе училища. Обогнув пруд, автобус рванул в гору.
Когда осталось позади окраинное кладбище с гнилым забором, шофер спросил:
- Ну дак как там, вообше-то?
- Где? В армии, что ли?
- А то! У тебя какие войска? Яшка-артиллерист?
- Ракетчик. Стратегического назначения.
- Но… Командир отделения?
- Точно.
- Это ведь должность по штату сержантская. А ты младшой. Чего так?
- Нынче не очень-то присваивают, - на ходу сочинил Пашка. - Жмутся, по правде говоря.
- Уж к дембелю-то могли бы дать. Может, штрафанулся?
- Не-е, что вы! Просто сейчас до этого никому дела нет. Чего эти лычки стоят? Ничего не стоят. Все от отношений зависит.
- Но… Нынче, я слыхал, сержантов-то и рядовые бьют?
- Если старики - запросто могут отторкать.
- Самое это худое! Я вот служил еще по старому Закону: призыв в девятнадцать, три года. Тогда сержант был большой человек. Попробуй тронь! Много сверхсрочников ведь сержантами были, так что авторитет звания старались держать. И правильно. Армия есть армия, зачем в ней баловство разводить?
- Три года… ой, долго! - поежился Пашка.
- Зато солдаты были. Не глядя на нацию. Это теперь оказалось, что мы всех угнетали. Даже хохлов. А уж если от кого кости болели, так это от них. Нашто мне ихнее сало? - внезапно разозлился шофер. - Сам двух подсвинков держу! Э-эх, не разобраться! Ты чей в Шкарятах-то будешь?
- Поли Шмаковой.
- А-а, знаю. А Санушка Мурзина помнишь?
- Самый чуток… Они ведь давно уехали.
- Н-но! Мать-то твоя где, в совхозе?
- Нет, она в связи. Почтальонка.
- Ну, это хоть спокойней. Она ведь одиночка, кажись?
Пашка кивнул головой.
- Отец-от жил хоть с вами, нет?
- Недолго. Он с бригадой из Белгородской области сюда приезжал, лес заготавливать, с матерью сошелся, и остался. Два года прожил, потом уехал.
- Алименты получали?
- Какие алименты!.. Он ведь уж раньше женат был, и потом еще женился. Копейки приходили, мать так и говорила: "Не было денег, и это не деньги".
- Летун, значит?
- Да он не скрывался, просто все ездил туда-сюда: то в Костромской области жил, то в Кемеровской, то опять в Белгородской…
- Ты его и не помнишь, поди?
- Нет.
8
То деревья, то поля мчались сбоку автобуса; он прыгал на ямках, и пыль вилась за ним, словно парок от утюга в искусных быстрых руках. Пашка вертел головою, узнавая знакомые места. Сердце щемило, он моргал и жалко улыбался: что ни говори, как ни бодрись, а два тяжких года пришлось ждать этой обратной дороги! Котенок спал на хламидке, не просыпаясь даже на больших ухабах.
- Ты погляди, - толковал шофер. - Оглядись как следует. Увидишь, что не то - сразу рви обратно. Пока молодой, пока не зацепился, не оброс. Говорят, безработица - чепуха все это! Мы, автобусники, в курсе: везде можно устроиться. Только с умом подступаться надо, ну да это уж - дело твое…
Они сделали уже несколько остановок у заброшенных, полузаброшенных деревень. Там выходили люди: тетки гнулись под рюкзаками, тащили тяжелые сумки. В автобусе становилось все просторнее.
- Что вот тоже народ сюда тащит? До зимы некоторые живут. Работа с утра до ночи, избы старые, их сколько жить - столько чинить надо… Говорят, труд Богом в наказание дан - так зачем же люди сами себя наказывают?
Пашке были довольно безразличны эти разговоры: ну надо мужику скоротать дорогу, рабочее время - вот он и коротает их болтовней. Все так делают. Ах, жалко цепочки, теперь нечего и подарить матери! Может, надо было все-таки дернуть эту профуру, Зинку? Хоть не было бы так обидно.
- Я сяду, - сказал он. - Ноги устали.
Салон очистился от многой поклажи, и появились свободные места. Пашка устроился рядом с бабкой, одетой по-городскому: яркая, хоть и неновая куртка, голубые трико с лампасами. Она тоже оказалась словоохотливой.
- Что, отслужил? - допытывалась она. - Отдал Родине долг? Где служил? А девушка-то есть? Надо жениться. Из армии пришел - надо жениться.
"Хоть бы отстала! - думал он. - Лезет, куда не надо".
У него не было девчонки, которая писала бы ему в армию. В училище он дружил с одной, Светкой, из группы штукатуров-маляров, даже ночевал несколько раз с нею, но потом ее взяли к себе Фунины ребята, и она куда-то исчезла, а больше ему никто не нравился. Еще, когда он уходил в армию, из Шкарят поступила в то же ПТУ девчонка Танька Микова, двумя годами младше его. Пашка попросил, чтобы она писала, получил три письма, совершенно пустых, с одними приветами - и все. Но и то ведь большое дело! Особенно на первых порах. И он это не забывал, через мать тоже передавал Таньке приветы, и наказывал спросить, почему та не пишет больше. Но девка пропала, и не давала больше о себе знать: видно, заела своя жизнь! Конечно, в училище тоже круто приходится, ему ли не знать. Говорят, раньше были девчонки, которые ждали парней из армии подолгу, по три-четыре года; сейчас этого почти не бывает. Чего ждать? Им ведь по молодости нет разницы, с кем жить. Да и честных, целок после двадцати уже не встретишь. А раньше, по слухам, были и такие.
И все-таки он думал о Таньке в армии, особенно в последнее время: какая она стала, интересно? Девки ведь быстро выправляются. Давно ли вместе воровали огурцы? Он перешел тогда в пятый, она - в третий.
Неожиданно словно какая-то граница осталась позади - и начались места совсем знакомые, не один раз виденные и хоженые. Вот деревенька Кряжово - в ней давно никто не жил, все избы повалились, иных уже и не видно, вместо них черные холмы в чертополохе, только одна изба стоит по-прежнему, высокая, двухэтажная когда-то: в ней на первом этаже, сказывали, была школа, а на втором этаже жили хозяева. Теперь первого этажа и не видно, он весь врос в землю, лишь верхушки окон торчат. А это что, бат-тюшки? Наверху сидит человек, тюкает молотком - вроде, перекрывает крышу. Новая труба из красных кирпичей: видно, хозяин сложил и новую печку.
- И позарился же кто-то на экую развалину! - засмеялся Пашка.
- Причем здесь развалюха! - отозвался шофер. - Мужичок вперед смотрит: при хорошем раскладе он все здесь под себя подгребет. Да и ладно бы, а то - гляди, какие красы запоганены. Чистое диво!
Верно что красы: под окнами дома с тюкающим мужиком текла чистейшая речка Подкаменка с кустами и ивами на берегах, за нею начинался лес - настоящий, не пригородный: с лисами, медведями, прочей тихой живностью. Расчистить места прежних строений, изобиходить, где-то построить, где-то посадить, и - что еще надо человеку для жизни? Тут недалеко были когда-то и два озера, на одном из них Пашка в детстве рыбачил, на другом - ставил морды для карасей. Но потом озера вытекли, ушли под землю - дескать, нефтяники выкачали подземные реки, и верхняя вода заняла их место. Только Подкаменка осталась. От Пашкиного дома до нее тоже совсем рядом.
У Пашки дрогнули губы; он заперхал, швыркая носом, заслонил глаза рукавом, чтобы не видели слез.
- Не реви-и, - сказал шофер. - Чего реветь! Не из тюрьмы идешь, все честь по чести.
Когда показался последний поворот, Пашка ухватил тяжелый свой чемодан и поволок к двери. В глазах стоял едкий туман; сердобольные старички помогали ему. Может, мать встретит? Да нет, вряд ли. Она ведь не знает точно, когда он приедет.
- Вон они, твои Шкарята! - донеслось из кабины.
Притормаживая, шофер обернулся в салон:
- А что, граждане пассажиры, - может, подкинем солдата до дому? Чемодан у него тяжелый, человек устал, - да ему и приятно будет из армии на автобусе под самые окна подкатить.
Пассажиры угрюмо замолчали; наконец, один дачник сказал:
- Ничего… Дойдет. А то ты по здешним ямам все наше хозяйство растрясешь да разломаешь. Не забывай: мы ведь все издалека едем!
- Ничего так ничего… - зашипел воздух в трубках, и дверь открылась. - Давай, младшой, выгружайся!
Утвердив чемодан на обочине, Пашка уставился вслед тронувшемуся автобусу; наморщил лоб, что-то вспоминая. И вдруг кинулся следом, замахал руками. - Эй! Э-эй! - кричал он. Машина встала. Он обогнул ее, сунулся в кабинку. - Это… давай! - Пашка махнул рукой.
- Ково-о?
- Буско! Иди сюда, зверь! Он ведь мой! Давай сюда.
Котенок вцепился в плечо и присел там, пища и вздрагивая.
9
Чтобы попасть в село, надо было пройти мостик и подняться на горку. Там вдоль битой, почти непроезжей дороги шла улица, длинная - с километр. С одной стороны она огородами глядели на лес, с другой - на Подкаменку. Пашкина изба вообще стояла на берегу, от нее до речки - только спуститься.
В который раз встречала его эта чистая вода. Ну, привет! Теперь он, наконец-то, вольный господин. А то гнали всю дорогу, заставляли заниматься совсем нелюбимыми делами: школа, ПТУ, армия, будь они прокляты… И кричали, орали, приседая: надо, должен!.. Все, свободен! Сам по себе! Значит - прощай, плохая жизнь! Дальше все пойдет по-другому.
На мосту он постоял немного, глядя на обтекаемые прозрачной влагою гальки; двинулся дальше, сгибаясь от тяжести чемодана. Услыхав сзади шум машины, поставил его и обернулся.
Пыльный УАЗик трюхал по ямкам, - вот он громыхнул на мостике и поскакал дальше. Когда машина поравнялась с одиноким солдатом, склонившийся за рулем взмахнул рукой. Коля-Саня, Николай Александрович Кочков, бывший управляющий отделением, а теперь черт знает кто. Надо же, даже не остановился. Видно, люди совсем перестали нуждаться друг в друге.
Между тем, шел уже девятый час; солнце медленно плыло вниз. Поднимаясь в гору, Пашка запыхался, но не стал даже отдыхать - так хотелось домой. Мимо жилых и заколоченных изб, мимо редких встречных, среди которых были и совсем незнакомые люди, с котенком на черном с двумя лычками погоне - он почти бежал, и выдохи его усталого тела походили больше на стоны.
- Ой, гли-ко! Это не Полинки ли Шмаковой парень-от? Паташонок, это ты, ли че ли? - вскричала с лавки старуха Потапиха. Паташонок - было деревенское Пашкино прозвище; он рос маленьким, и только за год перед армией немного выправился.
Пацан лет восьми сосредоточенно катил рядом на самокате, совался из колдобины в колдобину.
Не добегая до избы, Пашка кинул чемодан на землю, и - мимо крыльца - приник к кухонному окну. "Ма-а!!.." - заорал он. Тотчас сгрохотало в сенках - и мать, тонко воя, выкатилась из дверей.
Они обнялись. "Павлик, Пашенька, Пашунчик! Малька мой, мальчишечко…"
- Ма-амка! Здравствуй, мамка!
- А я жду-пожду… Хотела уж в район ехать-встречать, да - вдруг, думаю, разойдемся… Слава тебе, Господи, слава тебе! Ну, пошли-ко в избу…
Пацан с самокатом и взявшаяся откуда-то его же возраста девчонка стояли тут же, растопырив рты, словно голодные птенцы.
- Айда, дам по прянику! - сказала им мать.
Вот они, родные стены, родней нет. Кухня, горенка, крохотная спальня. И сколько уже за двадцать лет выпало чужих: интернат, училище, общаги, казармы… Нет, дома лучше. И черта лысого кто меня отсюда теперь стронет!
- Народ-от хоть видел тебя, Паш? - кричала из кухни мать. - Я сбегаю сейчас, позову. У меня вино-то ведь есть, я с весны еще запасла, - вдруг, думаю, тебя пораньше отпустят. С едой вот худенько, лето-то токо началось, ну да сообразим уж… Канцервы есть, капустка маненько…
Котенок, сброшенный с Пашкиного плеча в суматохе встречи, впрыгнул через порог, в открытую дверь.
- Ой, кто это? - удивилась мать. - Гли-ко, чудо какое! Не ты ли, Павлик, его привез?
- Это тебе, ма, дембельский подарок. Я цепочку вез, красивую такую, да это… потерял по дороге. Ну и что, думаю, цепочка! Цепочка - вещь, штука, а это - гли, какой зверь! У-у, зверюга… Буско, Буско! Вместе жить будем. Он нам тут всех мышей переловит. Накорми его, ма!
Мать налила молока; котенок стал лакать, брызгая возле плошки.
- Ну, за встречу! - сказал Пашка, чокнувшись. - Два года… Как тяжело было иной раз, ты не знаешь! Как вспомнишь, так вздрогнешь.
- Зато долг исполнил. Это ведь тоже важно.