- Это мы вам скажем: хорош ваш "Мойдодыр" или нет, а детям лишь бы что-то мелькало, гремело и убегало. Палец сгибайте под музыку целый час - целый час они будут смеяться.
На плаху бы этот палец…
* * *
Первый день спектаклей был закончен. Закулисные пошли в гостиницу, Женек, заняв денег, побежал в "Детский мир" покупать подзорную трубу, Коля с Петей решили сходить в кино.
- У меня никогда еще не было такой женщины! - размахивал ручищами Горе. - Она нас всех за пояс заткнет! Знаешь, что она мне сегодня сказала?
- Ну? - пробасил Коля. - Что же она тебе такого сказала?
- А ты не фарисействуй! - еле выговорил Горе, почувствовав насмешку.
- Ты хоть знаешь, что это такое? - снисходительно улыбнулся Видов.
- Я институтов не заканчивал, но не дураче ваших артистов!
- Ты на что намекаешь? - повысил голос Коля.
- На то, что там бездельников готовят, а не артистов! Два раза вышел, щеткой махнул, а ты вот попробуй в "черном" - да лилипута потаскать на вытянутых руках! Был бы лилипут, как лилипут, а так, что Закулисного таскать, что его - никакой разницы! Он скоро больше меня будет. Возьми, на спор, подними его?
- Думаешь, не подниму?
- Поднимешь… Да если б не я, его давно уже разогнали. А мне за это никто не платит!
- Вот пусть Пухарчук тебе и доплачивает, он получает столько же, сколько и я.
- Да он работает в два раза больше тебя!
- Зато он институт не заканчивал, может быть, я тебе должен доплачивать?
- А мне все равно, кто будет! - со злостью воскликнул Горе. - С Левшина и Евгеши пусть высчитывают по рублю, и мне будет достаточно! Сегодня Левшин получит за заделку червонец. Ни-и черта себе!
- Да кто с тобой спорит?! - рассмеялся Коля. - Пусть платят не рубль, а два! Так будет честнее! Левшин тоже лилипута не поднимет, и Евгеша не поднимет. Так сегодня и скажи: "Кто не поднимает лилипута, тот платит мне по два рубля с заделки!"
Горе остановился, как бы прицеливаясь, с какой стороны Видову наладить в ухо, но передумал.
- Скажи спасибо, что у меня сегодня хорошее настроение, - сжал он зубы.
Видов, не слушая его, пошел дальше.
- Вот если я заболею, кто меня заменит? - догнал его Горе.
- Петь, - остановился Коля. - Я знаю наизусть, что ты мне сейчас скажешь, и вообще расхотелось в кино… Иди со своим шкафом…
- Что? Ты кого шкафом обозвал?! - злобно выпучил глазки Петя.
- Ну вот, опять, - вздохнул Коля. - Попробуй поговори с тобой.
- Да ты знаешь, какая это женщина?! - быстро зашепелявил Горе. - Она во мне человека увидела!
- Когда не видят мужчину, тогда находят человека,
- буркнул Видов.
- Что ты этим хочешь сказать? - приблизился к нему вплотную Горе.
- А что ты у нее не спишь? - отскочил Коля. -Ночью приходишь к себе досыпать, меня каждый раз будишь.
- Ты хочешь сказать?! - задохнулся от негодования Горе.
- Я хочу сказать, что она тебя не пускает в постель,
- ответил Коля. - Сидите там до утра, друг другу душу изливаете.
Видов пошел дальше, но Петя опять догнал его:
- Ты хочешь сказать… я знаю, кто тебе сказал это,
- Петя помолчал и добавил: - и я просто не хочу об этом говорить, потому что вы все пошляки и мне с тобой больше не о чем разговаривать! Ты думаешь, что все женщины такие, как у Левшина?
Так в дружеском разговоре Петя с Колей, поневоле связанные друг с другом роковыми обстоятельствами, дошли до гостиницы.
- Что же она тебе такого сказала? - спросил Коля, вспомнив, с чего начался разговор.
- Она сказала, - взволнованно ответил Горе, что если б я был ниже ее во много раз, то и тогда б она мечтала со мной подружиться…
Видов посмотрел на разбитые Петины кулачищи, вздохнул и промолчал.
* * *
Три вечера подряд Левшин получал от Закулисного затрещины. Мне никогда не приходилось бывать в
Испании, но то, что я увидел - было… О, Боже!!!
Витюшка напоминал привязанного к столбу орущего тореадора, который бессмысленно размахивал перед собой красным плащом, а толстый, упитанный, с огромным пупком бык со всего разбега без промаха наносил удары.
На этой корриде было три зрителя. Двое явно сочувствовали быку, они то успокаивали, то смазывали рога жиром, незаметно его возбуждали и снова обливали холодной минеральной водой.
Но, как ни странно, тореадор после бойни тут же забывал о корриде, получал за избиение червонец и бежал лечить свои раны к веселым знахаркам.
…А бык блаженствовал в стойле…
Единственный сочувствующий тореадору зритель сидел, забившись в угол дивана, и трясся от страха, потому что завтра ему предстояло занять место у столба.
Последний третий день поединка оказался особенно тяжелым для тореадора. Вся арена была забрызгана кровью, столб не выдерживал, стонал от ударов, а тело тореадора представляло сплошную кровавую массу.
- Держите меня! - с пеной у рта рыл под собой землю бык. - Кто тебе сказал, что у нас цирковое представление? - несся он уже во весь опор.
- Но я же ведь для дела рекламирую… - махал плащом из последних сил тореадор.
- Какие у нас летающие лилипуты?! - затрясся столб от страшного удара. - Сколько раз говорить, чтобы ты не смел упоминать о лилипуте во множественном числе! У нас просто лилипутик, который летает без веревочек и ниточек! Меня чуть не разорвали учителя! О каких черных лилипутах ты говорил?
- Я не говорил, что у нас черные лилипуты, - трепыхалось тело.
- Я, что ли, говорил?! Они кричали, что их обманули и что Пухарчук никакой не лилипут! Да и какой он лилипут?! - заорал вне себя бык. - А кто говорил, что у нас единственный в мире черный театр?
- Я этого тоже не говорил! - вопил тореадор.
- Ты… ты не говорил? - остановился от изумления бык, и ему тут же надели в нос кольцо, чтобы он не сошел с ума от такой наглости. - Это… ты… ты не говорил? А-а! Все, теперь все, держите меня! - вырвался и понесся бык к столбу. - Я его сейчас убью! Да у тебя это даже на рекламе написано было!
- Не говорил! - орал тореадор. - Не говорил! А что мне тогда говорить? Если говорить то, что мы показываем, к нам даже дурдомовцы не придут бесплатно смотреть.
- Что? - вскочили тут же двое зрителей. - Что? На наш удивительный, на наш фантастический "Мойдодыр" не придут дурдомовцы? Как ты посмел такое сказать?
- Да, не придут! - орал тореадор. - Что я должен говорить? Что у нас всего один лилипут, который скоро меня перегонит?! Да еще билеты рубль стоят! Кто к нам придет, если я врать не буду?
- За лилипута отвечать буду я! - проревел бык. - Твое дело заинтересовать зрителей и раскидать по классам билеты! На меня собираются писать жалобу в филармонию! Ты знаешь, что я с тобой сделаю?! Да я!… - сорвался бык с места.
Поединок был страшный, потому что для одного закаленного тореадора он заканчивался, а для другого, совсем неопытного, завтра только начинался.
- Урод! - выругался Левшин, когда мы вышли от Закулисного. - Пупок несчастный! Сам бы попробовал билеты по рублю распихать. Подумаешь, поорали на него учителя, тоже мне яйцо! На меня каждый день орет, хоть бы с иглы сорвался, что ли! Я этим только и живу, - вдруг признался Витюшка. - Чтобы можно было его послать куда следует!
Я посмотрел на него, хотел посочувствовать, но Витюшка уже готовился к предстоящему вечеру.
- Левшин, а как же я? Ведь я говорил то же самое.
- Парень, привыкай! - устремился он мимо меня в ванную. - Если б не говорил такое - не сделал бы ни одного концерта. Ты думаешь как? И деньги за заделку получить, и чтобы тебе спасибо сказали? Ты - раб Закулисного, как и все остальные, а не хочешь работать - никто не держит! Только бежать некуда… Вот завтра начнешь бухтеть, что положено, тогда посмотрим, сколько соберешь зрителей. Я-то соберу, мне все равно, просто хотелось как лучше, а вот ты - не знаю…
- Ты что же, гад?! - ворвался я в ванную. Левшин стоял, согнувшись под душем, и мыл голову шампунем.
- Ты ведь знал, что так получится? - закричал я. Теперь Витюшка стоял, не шевелясь, под тугой струей воды и молчал.
- Знал или не знал?
- Знал… - тихо произнес он. - Тебе же легче потом будет работать… сразу за все получишь, а потом привыкнешь, все равно он тебя не прогонит, какой дурак согласится выслушивать каждый вечер такое… только мы с тобой…
- Ты себя за человека считаешь или нет?! - орал я.
- Если ты себя считаешь, то чего так боишься завтрашнего дня? Увольняйся из филармонии…
- Сегодня спать в ванне не буду! - после недолгого раздумья с остатками злости бросил я. - Можешь ночевать со своей крошкой где угодно, но чтобы здесь тебя с ней не было!
- Ну чего ты так? - взмолился он. - Ты же мне друг, она тебя уже и стесняться перестала.
- Мне с тобой больше разговаривать не о чем!
Поздно вечером ко мне пришел Пухарчук. В руках у него была подушка.
- Ты чего это, - удивился я.
- Да… - неопределенно протянул Женек. - Мне, собственно, все равно, где спать…
Чтобы Пухарчук покинул свою комнату, в которой оставались все его безделушки да еще новая подзорная труба? Я долго не мог заснуть, мучаясь над вопросом, как удалось Витюшке уговорить его поменяться на ночь кроватями. Или что-то подарил, или что-то обещал… Но что Витюшка может подарить? Разве только свои долги? Неужели Пухарчук продал свою кровать Левшину на ночь?
- Женек? - спросил я, чувствуя, что он никак не может заснуть на новом месте. - Ты за сколько продал Левшину свою койку?
- Кто тебе сказал? - вскочил тут же Женек.
- Никто! Спи! Я на тебя жаловаться буду в Министерство культуры! Ростовщик проклятый!
Пухарчук тихо улегся и тоскливо заплакал. Я был зол на всех на свете, но мне стало жалко его, а потом себя.
- Женек, - сказал я, - никто мне не говорил, я пошутил. Ну прости…
Пухарчук плакал все сильнее и сильнее.
- А где я денег возьму? - слышалось его неразборчивое плачущее бормотанье. - Елене дай. Закулисный, гад, тоже тянет… всем плати, чтоб не выгнали… все тянут… тянут…
Его маленькое толстенькое тельце дрожало под одеялом, худыми ручками он обхватил свою плешивую, непропорционально большую голову и истерично забил ногами по матрацу.
- Женек! - бросился я к нему. - Ты что там бормочешь? Успокойся!
Слезы катились по его некрасивому, сморщенному от гримасы душевной боли личику.
- Парень, - начал я успокаивать Женька. - Ну, ты чего?
Пухарчук отбрыкивался, я тормошил его все сильнее и сильнее и вскоре почувствовал, что он сопротивляется не в полную силу.
- Могу дать наколочку, - соврал я тогда. - Где приобрести водяной пистолет.
Пухарчук затих, переваривая услышанное; часто захлопал редкими ресницами и вскоре сквозь высыхающие слезы кинул на меня испытывающий лукавый взгляд.
- Врешь ты! - вкрадчиво и недоверчиво прошептал он. - Врешь!
- Вру?! - возмутился я. - Ты за кого меня принимаешь?
- Где?! - вскочил Пухарчук с загоревшимися глазами. - Где?! Давай быстрее говори!
- Сначала отгадай мою загадку, - выигрывал я время. - Потом скажу.
- Ага! - запрыгал на кровати Пухарчук. - Загадка? А ну давай! Щас я тебя, паренек, вздую! На щелчки? Нет, не на щелчки, - тут же сообразил Женек, что не он загадывает мне, а я ему.
Я вспомнил самую простую загадку, которую знают абсолютно все. Мне просто не приходилось видеть болвана, который бы ее не знал.
- А ну давай, давай, паренек! - потирал руки от удовольствия Женек. - Я все загадки за две секунды отгадываю! Только не такую, как про ослика, ее даже мне не удалось… сразу разгадать.
- Мне кажется, твоего ослика, - усмехнулся я, -нужно внести в золотой фонд загадок мира. Ну давай, слушай. Маленький-маленький…
- Серенький-серенький! - залился Пухарчук смехом. - Паренек, я эту загадку еще в больнице знал. Ну-ка давай, давай дальше… - высокомерно усмехнулся Женек, всем своим видом показывая, что не этой просто быть не может.
- Серенький-серенький, - безнадежным голосом повторял я.
Женек упал от смеха на кровать.
- Ой-ой, - простонал он. - Паренек, что ты со мной делаешь… Что ты знаешь… я уже забыл! Ой, не могу больше.
- Ну что дальше? - почему-то обиделся я за свою загадку, которую знали все.
- Ну, ладно… - еле выговорил от смеха Пухарчук. - Говори, ой… не могу…
- Ну слушай! - сердитым голосом выкрикнул я. - Маленький-маленький… серенький…
- Серенький! - взорвался и начал корячиться от смеха на кровати красный, как помидор, Пухарчук.
- Все! Больше ни одного слова не скажу! Если знаешь отгадку - говори!
- Все! Все! - уткнулся Женек головой в подушку.
- Черт с тобой! Последний раз повторяю!
Пухарчук просто в знак согласия махнул рукой, не в силах вымолвить хоть слово.
- Маленький-маленький… - начал я, надеясь, что он меня опять перебьет, и тогда тайна о водяном пистолете…
Но Женек только сопел, вцепившись зубами в подушку.
- Серенький-серенький… - сделал я еще более глубокую паузу.
- Да-а-вай… - пробурчал Пухарчук, не разжимая зубов.
- Се-е-ренький… се-е-е-ренький…
Даже трудно было представить, как вынес такую пытку Женек.
- На слона похожий! - наконец выдал я, и мы с ним дружно заржали.
- Ха-ха-ха! - рыдал Пухарчук от смеха. - На слона похожий!
- На слона! - изнемогал я, заражаясь его весельем.
Женек просмеялся и посмотрел на меня.
- Ну-ка, повтори еще раз, - сказал Пухарчук сурово.
- Да ты что, не знаешь? Ага, тиран! Еще смеялся надо мной!
Пухарчук надолго задумался, после того как я повторил загадку.
- Я думал, ты про мышонка мне загадал, протянул Женек. - А тут на слона похожий. Ведь мышонок не может быть на слона похожий, а? - с надеждой обратился он ко мне.
- Ха-ха-ха! - теперь я упал на кровать. - Это так же, как я похож на чебурек! Чешите грудь, сиятельный! Если за десять минут не отгадаешь, то пистолета тебе не видать!
Я смотрел на него и видел, что Женек даже близко подступиться не может к этой загадке, которую не знал по каким-то невероятным причинам он один.
- Маленький, серенький… и на слона похожий? - бормотал Пухарчук. - Серенький… Да кто же это?
- Время идет!
- Это же не мышонок? - на всякий случай еще раз переспросил Женек. - А?
- Думай, думай!
Мышонок не выходил из головы Женька.
- А сколько букв? - спросил он.
- Может, тебе еще и отгадку сказать? - возмутился я. - Когда мой лоб разбивал, я не спрашивал! В твоей загадке даже отгадки не было, а в моей есть, так что думай!
- Плохая загадка, - поморщился Женек. - Ну скажи хоть последнюю букву?
- "К", - вздохнул я. - Черт с тобой!
- Клопсик, мопсик, клопик! - закричал Пухарчук, но тут же потух, наткнувшись на мой презрительный взгляд. - Мотик, тотик, гадик… - забормотал всякую ерунду. - Ну скажи хоть вторую буковку, опять заныл Женек.
- "О", - хмыкнул я, видя, что отгадать такую загадку ему вряд ли под силу.
Пухарчук тут же, как из пулемета, что-то забуробил и вновь жалобно посмотрел на меня.
- А третья какая?
- "Н", - горько усмехнулся я.
- Кнок, спок, рток… - застрочил пулемет. - Санок, занок, пинок. Нет! - опять взвыл Пухарчук. - Это очень сложная загадка! Ты мне скажи лучше первую букву!
- Ты в контрразведке работаешь или в филармонии? - возмутился я. - Почти все буквы выудил!
- Не все! - запрыгал он. - Вот сколько их всего?
- Ладно, - строгим голосом произнес я. - Первая буква "с", и у тебя осталось еще пять минут.
- Ага! Ну, сейчас! - заволновался Пухарчук, выстреливая такие словечки, что мне показалось, что он был близок к помешательству. - Даю тебе последний шанс. Перед буквой "н" стоит буква "е".
- Се-е-нок, - медленно, как бы прислушиваясь к звучанию этого слова, протянул Пухарчук и с надеждой взглянул на меня. - Твоя загадка даже сложнее, чем моя. Ну, скажи еще хоть одну буковку…
- Ладно! Говорю тебе самую главную букву. После первой буквы стоит буква "л". У тебя на размышление осталась целая минута!
- Сл… - быстро произнес Женек. -… енок! Сленок! Осленок! - вдруг рухнул он на кровать от удивления.
Пухарчук был в таком непостижимом изумлении, что даже потерял дар речи. Я с не меньшим удивлением смотрел на него.
- Откуда ты взял своего дурацкого осла? Ведь первая буква "с"?
Женек неистово замотал головой…
- Так… Осталось…
Я не успел сказать, сколько осталось, как Пухарчук весь подался вперед и, еще не веря самому себе, закричал своим пронзительным голосом, наводя ужас на спящих командировочных.
- А-а! - орал он, прыгая на кровати. - А-а!
Он пробежал по стене, пересек потолок по диагонали туда и обратно и упал, радостный и счастливый, на кровать.
- А-а! - вопил Женек. - Я же сказал, щас я тебя, под орех! Даешь водяной пистолет!
Теперь мне нужно было срочно сообразить, где его можно взять, - вернее, что соврать.
- Это же слоненок! - захлопал от радости Пухарчук в ладоши. - Ерунда, а не загадка! Моя в тыщу раз сложнее!
Мне стало обидно за свою загадку.
- А что же ты ее не отгадал?
- Кто не отгадал? Я? Да я такие загадки в две секунды! Говори, где пистолет?
- Сегодня в школе видел у одного пионера. Он сказал, что ему отец в "Детском мире" через директора достал.
- Через директора? - загорелся Женек. - Ну я завтра устрою директору! Если получится - и тебе достану, будем в войну играть! Знаешь, как здорово?!
- Давай спать, - строго произнес я. - У меня завтра тяжелый день будет… - вспомнил я про корриду.
Мы улеглись. Женек заснуть не мог. Он уже представлял, как завтра выстрелит мне в ухо и как я, раненый, буду целиться в него. Он ворочался и мешал мне заснуть. Пухарчук порывался несколько раз что-то сказать, но не решался.
- Ну, чего ты там пыхтишь? - поинтересовался я.
- Давай спорить, что ты сейчас рассмеешься? - рассыпался бубенцом Пухарчук. - Только нужно смотреть друг другу в глаза.
- Черт с тобой, спорим! - зажег я свет. - Все равно не спится!
- Смотри мне в глаза! - закричал Пухарчук. - Я буду говорить: "Папа умер", а ты меня спросишь: "Какой папа?", тогда я тебе говорю: "Римский папа", а ты должен удивиться: "Римский папа?", я тебе говорю: "Споем?", ты соглашаешься: "Споем". За мной подпеваешь… и чтобы не рассмеяться. Согласен?
- Ерунда, - согласился я, делая строгое лицо. - Поехали!
Мы уселись напротив друг друга и посмотрели в глаза.
- Ты знаешь, Евгешка, - гробовым голосом пропищал Женек, а в глазах его кривлялись бесенята, так что мне уже сейчас захотелось рассмеяться. - Папа умер!
- Какой папа? - все же сдержался я, делая не менее удивленное и скорбное лицо.
- Римский папа, - покачал Пухарчук головой, впиваясь в меня взглядом.
- Римский папа? - обалдел я.
- Споем?
- Давай.
- Луноходик заболел, - медленно запел Женек, растягивая губы в ехидную трубочку.
- Луноходик заболел, - подпевал я ему, вслушиваясь в дурацкие слова песенки.