Номинированная на премию им. Аполлона Григорьева повесть "Покрывало для Аваддона" - веселая фантасмагория, построенная на библейских и каббалистических аллюзиях. В ней рассказывается о похождениях двух одесских дам, которые против своей воли оказались втянуты в мистические события, грозящие обернуться крахом нашего мироздания.
Мария Галина
Покрывало для Аваддона
Она взяла с собой пластиковый мешочек с цементом, мешочек с хорошим, белым песком и пять кирпичей. А вы знаете, сколько весят пять кирпичей? Больших, сахарных, белых… Не каждый нынешний мужик поднимет. Но она справляется.
Остальное - шпатель, лопаточку и тазик, который на самом деле был не тазик, а плоская жестянка с надписью "сельдь североатлантическая пряного посола", должна была прихватить Августа.
Сельдь - самая мягкая рыба. Потому что в ней два мягких знака, ну, вы понимаете.
Сумки оттягивали обе руки, но правую сильнее, и оттого она припадала на симметричную ногу. Даже когда сумок в руках не было, она так и передвигалась - чуть скособоченно.
Ещё предстояло заехать на рынок, в хозяйственный ряд, и купить чёрную краску и растворитель. А шкурку должна была взять Августа. Если разбавлять как следует - хорошо ложится. Особенно там, где ограда сварена из рифлёных железных прутьев - иначе, без растворителя, там и не закрасишь. Только краску изведёшь.
Ещё она засунула в сумку веник. Он торчал оттуда, как букет. А список адресов должна была взять Августа.
Августа вела все записи, ведала географией и бухгалтерией. Потому что она дотошная. И всю тонкую работу, требующую тщания и творческого подхода, тоже делала Августа. Обновляла надписи, например. А она, Ленка, производила первичную обработку. Лопату в руки - и вперёд. …Августа уже ждала у южного входа. Солнце начинало потихоньку припекать, и на затылке у напарницы громоздилась бесформенная панама, отчего скрытое в тени лицо казалось загадочным и измождённым. В руке у неё пламенел реквизитный букет - не веник, самый настоящий букет, который клали на подотчётные надгробья, прежде чем сфотографировать результат работы.
- Ну что же ты, - произнесла она укоризненно.
- Краску искала, - говорит Ленка. - Ты же нитру просила. А там сплошь масло…
Она опустила сумки на землю и перевела дух.
Августа нетерпеливо переступила с ноги на ногу.
- Пойдём, а то придётся носиться по аллеям в самую жару.
- Воду… - говорит Ленка, - водички бы набрать…
- Напротив четырнадцатого участка есть колонка.
- Ладно, - Ленка подгибает колени, подхватывает сумки и с натугой выпрямляется.
- Кто у нас сегодня?
- Гершензон. Четырнадцатый.
- Ну, пошли.
Они бредут по раскалённым аллеям, мимо сторожихи, которая дружески кивает им, увидев знакомые лица.
- Много же у вас родственников, - сочувственно говорит сторожиха.
- Да уж, - соглашается Августа.
Сторожихе они по барабану, она живёт с другого, но рано или поздно вполне можно напороться на конкурентов.
У колонки Ленка останавливается, чтобы набрать воды в пластиковые бутыли и заодно побрызгать себе за шиворот. Над раскалёнными плитами могил, над гранитом лопарская кровь и чёрным лабрадором плывёт марево.
- Ну где он, твой Гершензон Четырнадцатый? - устало спрашивает Ленка. - Долго ещё?
- Это у южной стены, - говорит Августа, вглядываясь в аккуратно вычерченный план, - пятая линия.
- Ох, не люблю я этот участок, - говорит Ленка, - безлюдный он какой-то…
- Зато тихо, - возражает аутичная Августа. - Тихо, спокойно…
- Там пролом, в южной стене. И если через него полезут насильники, никто даже и не почешется…
- Да кто на нас польстится? Ты только посмотри - мы же хуже попрошаек кладбищенских… морды в пыли, одежда в краске… в чёрной… Ты лучше смотри внимательней. Это где-то здесь.
Этот участок особенно заросший и запущенный. Над ним витает кладбищенский дух запустения, материализуясь в сухом бурьяне и расползшемся колючем шиповнике.
- Ага, - говорит Ленка, - вот и он. Гершензон Моисей Самуилович. Девяносто восьмой - восемьдесят восьмой.
- Михаил Семёнович, - уточняет Августа, сверяясь с гроссбухом.
- А даты?
- Даты те. Крепкий был старик. Но меня смущает имя.
- Августа, - говорит Ленка, - обычное дело. Веяние времени. Не он первый.
- Да, но они же ясно написали…
- Они впали в маразм и забыли, как его звали на самом деле. Ты чего хочешь?
Четырнадцатый участок. Пятая линия. Всё путём. Доставай секатор. Будем прорубаться. …Прореженный шиповник постепенно приобретает пристойные очертания. Ветки Ленка сносит на кучку в углу могилы. На руках у неё шерстяные варежки. Августа, присев на корточки, обновляет надпись колонковой кисточкой.
- Ты прочла "Улисса"? - спрашивает она не оборачиваясь.
- Нет ещё, - виновато говорит Ленка.
На самом деле она честно пыталась, но осилила два первых абзаца. Но ей неудобно признаваться в этом перед Августой.
- Это великая вещь, - говорит Августа. - Великая. И великолепно структурирована.
Столько аллюзий…
- Ага, - Ленка нагибается за очередной охапкой. - Я обязательно.
"Улисса" обсудить не получается, но Августа гнёт своё, потому что обстановка располагает к задушевной беседе о высоком:
- Давно хотела тебя спросить, Лена, каббала - это что такое?
- Мистическое учение, - отвечает Ленка.
- Без тебя знаю. Но что оно может? Конкретно?
Ленке очень хочется проявить себя с лучшей стороны, но понятия о мистике у неё весьма смутные.
- Ничего она не может, - говорит она наконец, - она это… дополнительная инструкция по чтению других священных книг, вот в этом роде. Потому что евреи, они, знаешь ли, такие начётчики…
- Чего?
- Ну, она, каббала, вроде инструкции по решению кроссвордов. Скажем, если взять каждую вторую букву каждого второго слова, то получится…
- Ага, - кивает Августа. - Ясно. А что?
- Что - что?
- Что получится-то?
- Может, какие-то действенные пророчества. Полезные советы. Инструкции. Или, скажем, имя Бога.
- А что, разве никто не знает имя Бога? Я думала, Ягве, там, то сё… Эло… хаим…
- Это - не имя, - говорит Ленка, утирая чёрной рукой пот со лба. - Это - заменитель. Описывающее слово.
- Приятно вас слушать, дамы, - говорит сторонний голос.
Ленка подпрыгивает и выглядывает из кустов. Но сгорбленный человечек в кипе отнюдь не тянет на насильника.
- Так редко можно услышать культурную речь, - гнёт своё человечек, - и увидеть людей, которые чтят закон. Вон, дама, как и положено порядочной еврейке, с покрытой головой. - Он кивает на бесформенную панаму Августы: - А вы, - оборачивается он к Ленке, - постыдились бы, дамочка.
Августа открывает и закрывает рот, но человечек уже удаляется странной подпрыгивающей походкой, то ли осуждающе, то ли одобрительно покачивая головой.
- Пся крев! - говорит, наконец, Августа. - Опять… Я что, похожа на еврейку больше, чем ты?
- Я похожа на негритянку, - говорит Ленка. - А ты приличная, аккуратная. Опять же, в панаме. Ладно, давай кончать. А то свет уйдёт. Я кладу букет?
- Валяй. И осторожно. Краску размажешь…
Августа достаёт из сумочки фотоаппарат и делает несколько снимков - сначала крупный план, потом общий. Ленка льёт растворитель на пальцы и тщательно протирает их ветошью, но ногти всё равно остаются чёрными.
- Мне тоже оставь, - говорит Августа, - а то, что студенты подумают?
- Подумают, что ты красила, - отвечает Ленка.
Солнечные лучи незаметно приобрели тоскующий багровый оттенок, и дорожку между участками пересекли лиловые тени. Они идут налегке и даже не разговаривают, потому что нету сил.
- Лена, - говорит Августа, - а если мы вылезем в пролом? Может, так ближе до остановки?
- Нет, - говорит Ленка, деловито оглядывая задворки участка, - там - тупик. И потом…
Она замирает с открытым ртом. Потом убито произносит:
- Там…
- Что - там?
- Плита. Серая. Гершензон. Михаил Семёнович.
- Обычное дело, да? - спрашивает Августа.
- Два! - трясёт головой Ленка. - Два Гершензона. И даты… участок… Ты какую линию записала?
- Пятую. - говорит Августа. - Пятую… или шестую… нет, пятую…
- День работы! По пятьдесят баксов на рыло! Совершенно постороннюю могилу!
- Ладно, - примирительно говорит Августа, - завтра придём. Этот Гершензон не так запущен, как тот.
- Августа, завтра не выйдет. Завтра суббота.
- Ну и что?
- Ты представляешь, что такое суббота на еврейском кладбище? Тут же не будет ни одного живого человека!
- Ну и что?
- А то! Придётся в воскресенье, что поделаешь.
- В воскресенье, - возражает Августа, - у меня пересдача.
- Брось, пожалей своих студентов. Поставь автоматом… И вообще - завтра я на концерт иду. На литературный вечер. Лохвицкая выступает. В дубовом зале.
- Ещё чего, автоматом… А что, Лохвицкая свои стихи читает?
- Нет, чужие.
- Повезло, - комментирует Августа.
- Да как тебе сказать… Она поэта Добролюбова читает. Под белый рояль…
- Ну, тогда не знаю, - теряется Августа.
- Дамы? - раздаётся давешний голос, - прошу прощения… Где здесь четырнадцатый участок?
То ли это тот посетитель, то ли уже другой… не разглядеть в сгущающихся сумерках.
- Направо, - любезно говорит Августа.
- Огромное вам спасибо…
Человек поворачивается и медленно, неуверенной походкой бредёт по аллее.
До Ленки долетает тяжёлая волна удушливого запаха.
- Господи! - говорит она шёпотом, - ты видела?
- Что я должна была видеть? - в полный голос спрашивает Августа.
- Он же весь синий!
- Лена, - холодно говорит Августа, - ты сошла с ума.
***
- А она хорошо выглядит, - одобрительно говорит Сонечка Чехова.
- Да никак она не выглядит, - говорит Ленка, - как обычно! Это коллективное внушение. Магия образа. Как выйдет, как охнет, как глаза закатит…
- Брось, ты просто ей завидуешь, - говорит Сонечка Чехова. - Ты вон тоже что-то там пишешь, а она Добролюбова читает.
- Знаю я, почему она его читает…
- Ты всё сводишь к пошлости… А она - чистый, культурный человек. Её имидж тебе недоступен. Вон у тебя под ногтями грязь.
- Это не грязь, - защищается Ленка, - это краска…
- Какая разница? Тише, не мешай слушать.
Вероника Лохвицкая выходит на возвышение. В воздушном лиловом платье, с вдохновенным бледным лицом стоит она рядом с белым роялем. Она глубоко вздыхает, и по рядам проносится ответный трепет.
- Композиция, - говорит она с придыханием.
- Это не женщина, - шепчет поэт Добролюбов, ёрзая на бархатной табуретке, - это Примавера…
Девочка с телевидения берёт наперевес камеру. …мы вышли в сад, - задушевно, интимно начинает Лохвицкая, и голос её постепенно набирает силу, - и ночь текла меж нами…
- Из какого сундука она извлекла это старьё? - возмущается Ленка, - оно же нафталином воняет! Она же твои должна была читать…
- Это и есть мои, - сухо произносит Добролюбов. - Лирический цикл.
- Ох, я хотела сказать…
- Да тише вы, - шипят сзади. -…и страсть звенела стременами…
Лохвицкая вдруг замолкает и строго оглядывает притихший зал.
- Паузу держит, - поясняет поэт Добролюбов.
- Послушайте, - вдруг звучным артистическим голосом произносит Лохвицкая, - кто испортил воздух?
Напряжение достигло высшего накала.
- Но… - нерешительно бормочет Добролюбов.
Лохвицкая упирает руки в бока и мрачно оглядывает зал.
- Молчи, Додик. Кто пукнул, спрашиваю? Ах ты, фраер засраный, чем тут сидеть в приличном месте, воздух портить, поди, скажи спасибо своей маме, что она вовремя аборт не сделала…
- Но, Верочка…
- Что - Верочка? Я уже тридцать лет Верочка.
- Сорок пять, - машинально поправляет Добролюбов.
Господи, думает Ленка, да что творится?
- Занавес, - выкрикивает поэт Добролюбов, - скорее дайте занавес.
- Господь с тобой, - говорит Ленка, - тут занавеса сроду не было…
Лохвицкая тем временем продолжает возмущаться: -…и ты, - это уже девочке с телевидения. - Чего вылупилась-то? Убери свою пукалку, пока я её сама не убрала - ноги отдельно, объектив отдельно… Чего тут снимать? Как я стишки читаю? Да это не стихи, а дерьмо собачье. Додик на коленях умолял - прочти да прочти… Пишет сам не знает что, а я стой, читай… говнюкам всяким… да пошли вы…
И она, надменно подняв голову, шествует между рядами к выходу. Все молча провожают её глазами. Поэт Добролюбов делает неуверенное движение, точно собирается кинуться следом, но остаётся сидеть на месте.
- У неё нервный срыв, - объясняет Ленке Сонечка Чехова.
- Ты думаешь? А по-моему, она ещё никогда не была до такой степени нормальна.
Просто она нарушила конвенцию. Знаешь, иногда так хочется высказаться, ну, наболело… но что-то мешает… Потому что ведь тут кто-то действительно…
- Я тоже почувствовала. Но я же об этом не говорю.
- Ну а она не выдержала. Может, ей мы все уже до такой степени опротивели…
Ленку грызёт непонятное чувство вины…
***
С утра прошёл нежный осенний дождь, и аллеи ещё не просохли. Над асфальтом клубится лёгкая сизая дымка, тонкие серебристые нити плывут в воздухе - перелётные пауки запускают свои монгольфьеры. Ленку ничего не радует.
- Опять всё сначала, - вздыхает она. - Гершензон за Гершензоном… опять тащить эту тяжесть… корячиться…
- Ладно, - говорит Августа, - всё-таки последняя могила в этом сезоне…
- По крайней мере с погодой повезло. - Ленка одобрительно оглядывает по-летнему буйную зелень, кое-где сбрызнутую жёлтым. - Уж лучше тут, на свежем воздухе, чем в институте гнить. А я боялась, мы сегодня не выберемся. Ты же говорила, у тебя студенты…
- А они не пришли, - отвечает Августа.
- Это как? Никто не пришёл?
- Никто. Непонятно… один позвонил вчера, что у него желудочное расстройство, у другого бабушка в больницу попала. С ветрянкой, представляешь? третья вообще…
Слушай, а почему у тебя на щеке синяк?
- Потому что я упала, - злобно говорит Ленка. - Чёртов троллейбус - занесло на повороте, а я как раз в дверях висела. Вот я и выпала. Хорошо, куча листьев подвернулась. Я в неё и вмылилась.
- Повезло, - замечает Августа.
- Можно и так считать, - неуверенно отвечает Ленка.
Они движутся осторожно, поминутно сверяясь с планом. Наконец Августа решительно останавливается у покорёженной ограды.
- Это точно наш Гершензон? - спрашивает Ленка.
- Уверена.
- А может, опять?
- Нет. Этот - наверняка наш. Смотри, как зарос. Этого тоже подстригать придётся.
Ну, ничего.
Августа хозяйским глазом окинула запущенную могилу. Внезапно она напрягается и хватает Ленку за руку.
- Смотри… что это там, под кустом? Приличные ботинки…
- Августа, - тихо говорит Ленка, - это не ботинки. Вернее, ботинки. Но в них - ноги.
- Может, это пьяный?
- Даже если так… но это не пьяный. Августа, умоляю, пошли отсюда!
Они разворачиваются и несутся по дорожке. Кусты у них за спиной шевелятся сами по себе.
- Он нас преследует, - пыхтит Ленка.
- Кто?
- Тот Гершензон.
- Брось, это паранойя.
Наверняка паранойя, думает Ленка, но на обратном пути им не встретилось ни одного человека. Может, они с Августой каким-то образом ухитрились всё перепутать и сегодня всё-таки суббота? Нет, тогда главный вход был бы закрыт.
- Что, - жалобно говорит она, уже оказавшись за воротами, - ну что мы ему сделали? Мы же убрали его могилу. Между прочим, задаром…
- Лена, - устало говорит Августа, - мне это немножко тошно слушать. Ты, видите ли, паришь на крыльях воображения, а тошнит почему-то меня. Я всё-таки математик, не то, что некоторые… с литературным уклоном… Логика должна быть.
- Если следовать твоей прямолинейной логике, то у четвероногих должно быть по две жопы, - сердито говорит Ленка. Но ей тут же делается стыдно - вид у Августы сегодня какой-то особенно измученный.
- Августа, что-нибудь не так?
- Нет, - говорит Августа. - Нет. Ничего.
Она явно мнётся, потом всё же решается:
- Послушай, а что ты вечером делаешь?
- Вроде ничего, - говорит Ленка.
- Может, зайдёшь ко мне? А я тебя чаем напою…
Господи, да что стряслось-то? - думает Ленка, она же замкнутая, до ужаса просто.
На всякий случай она забрасывает пробный камень:
- А альбомы покажешь?
У Августы неодолимая тяга к прекрасному, и квартира у неё забита альбомами с репродукциями. Но показывать она их не очень-то любит, потому что все так и норовят ухватить нежнейшие типографские шедевры грязными руками.
- Покажу, - покорно говорит Августа, и Ленка пугается.
- Ладно, - говорит она, - договорились…
***
- Печенье возьми, - Августа пододвигает Ленке вазочку.
- Да я уже, - мнётся Ленка.
- Ничего, - говорит Августа, - бери, бери ещё…
Господи, думает Ленка, я же сейчас лопну. Она кидает тоскующий взгляд за окно.
Море неслышно, но как-то ощутимо дышит за двумя рядами пятиэтажек, гостиницей "Ореанда" и санаторием "Жемчужина Молдавии", за перистой листвой акаций и лапчатой - каштанов, мерцающая осенняя тоска переливается в тёплом сумраке…
- Так я пойду? - говорит она.
- Посиди ещё немного, - просит Августа. - Я тебе ещё Модильяни не показала…
- Да я его как-то…
- Ну, Матисса… кстати, ты не знаешь, говорят, с Лохвицкой какая-то странная история вышла?
- Ну, вышла, - неохотно говорит Ленка, перелистывая глянцевые страницы.
- А что там случилось?
- Да так…
Вдруг Августа напряжённо подняла голову и расширенными глазами уставилась во мрак за окном.
- Ты что?
- Ничего, - мёртвым голосом произнесла Августа.
И тут только Ленка услышала мягкий стук в дверь - старую, поцарапанную дверь, рядом с которой торчали проволочки от вырванного с мясом звонка.
- Вот, - тихо сказала Августа, - вот он. Опять.
Так значит, думает Ленка, прошлой ночью…
Августа вцепилась в Ленкину руку так, что у той побелели пальцы.
- Кто это? - недоумевает Ленка.
- Никто… потому что… этого нет… не может быть… Не открывай!
- Да я и не собираюсь.
Они застыли, молча, не отводя глаз от двери.
Стук прекратился.
- Царапается, - шепчет Ленка.
- О, Господи! Нет…
Тихие удаляющиеся шаги, молчание.
- Августа, - наконец говорит Ленка, - а что, вчера тоже…
- Не было ничего вчера! - кричит Августа. - Говорю тебе, не было! Ты это… заночуй у меня, ладно?