Поначалу он был слишком занят собой, но после обратил внимание на Еву. Она дрожала. Ее тело было объято дрожью от кончиков пальцев до макушки, но она молча жалась к теплой стене и старалась отогреться сама.
— Днем ты говорила о том, что тебе рассказывал твой отец, — начал Адам, стараясь не особо стучать зубами. Получалось плохо.
Ева подняла глаза и удивленно уставилась на него.
— Ну и?
— Хочешь услышать, что говорил мне мой? — с трудом пересилив очередной приступ дрожи, продолжил он.
Она кивнула.
Адам крепче сжал себя руками и отвернулся к огню, потому что говорить такие вещи, глядя в ее любопытные глаза, было неудобно.
— Он говорил, что если холодно, нужно обняться. Так скорее согреешься.
— Это когда огня нет, — возразила она.
Он хотел ответить сразу же, но пришлось немного подождать, чтобы справиться со стучащими зубами.
— У нас сейчас есть огонь, а толку? Тебе жалко что ли?
Ответа не последовало, и когда он повернулся к ней, чтобы понять, слышала она его или нет, наткнулся на ее задумчивый взгляд. Она явно сомневалась.
— Ева, — он впервые назвал ее по имени, когда они просто говорили между собой — тебе тоже очень холодно. Это ведь не только мне нужно.
Подумав еще немного, Ева решилась.
— Ладно, — великодушно согласилась она.
Они расстелили на полу толстое старое одеяло и уселись прямо перед камином.
Ева прижалась к его груди и затихла. Ее тело оказалось холоднее, чем он мог подумать, и Адам решил, что должен обнять ее. Так было правильно. Ее взгляд был устремлен на огонь, и она выглядела так, словно ей было все равно, что происходит. С черных волос уже перестало капать, но одежда оставалась сырой и неприятно грубой. По-хорошему следовало бы раздеться, но он не мог ее об этом попросить.
Если бы она была младше или на ее месте был кто-то другой, Адам не задумываясь скинул бы с себя рубашку, но Ева казалась гораздо старше своих лет, и к ней нельзя было подходить как к обычной восьмилетней девочке.
— Расскажи мне что-нибудь еще, — попросил он, чтобы хоть чем-то занять себя и ее.
Она задумалась. Лошадь, стоявшая у задней стены, всхрапнула, и Ева улыбнулась. Он не видел ее лица, но знал, что это так.
— В тех мирах все бывает наоборот, но если мы там появляемся, то остаемся такими же, как сейчас. Мы там совсем от себя не отличаемся.
— Значит, там мы выглядим так же, как и сейчас?
— Да, наверное. А может быть, это касается того, что у нас внутри. Отец обещал рассказать, но не успел.
— Не переживай. Все равно ты знаешь гораздо больше, чем другие. Я вообще никогда ничего о других мирах не слышал, — признался он, чтобы ободрить ее.
— Ты добрый, Адам, — вдруг сказала она, и в ее голосе вновь зазвенела улыбка. Она улыбалась довольно часто, если думала, что ее никто не застанет за этим делом.
Девочка, которая любит лошадей, умеет варить вкусную еду из скудных запасов и не боится выбежать в ночь под проливной дождь обязательно должна уметь улыбаться.
— Да ну, — смутился он. — Просто ты еще маленькая.
Ее острые локти и угловатые плечи, ее холодные руки и промокшие волосы уже не казались такими неловкими и эфемерными. Он сжал ее чуть крепче, ощущая, что маленькое тело в его руках уже начало согреваться.
— Твоя мама будет очень ругаться, если лошадь испортит пол в доме?
Она качнула головой:
— Нет. Она не рассердится — я все уберу до ее возращения, и она ничего не узнает.
Адам зажмурился. Эта мама не узнает, что ее храбрая маленькая дочь бросилась навстречу темноте и ледяному дождю, чтобы спасти испуганное животное. Она не будет ею гордиться и никогда не похвалит за это. Если бы у него была маленькая сестренка, которая отважилась бы на такой поступок, то его родители просто воспарили бы над землей от гордости. Но Ева не собиралась ничего рассказывать своей матери, и ее подвиг был обречен на забвение. Да и считала ли она это подвигом?
Утром он ощутил боль в правом колене. Сустав распух и покраснел. Наверное, он повредил его еще ночью, но тогда страх, холод и суета не позволили ему отвлечься. Он осторожно закатал грязную брючину и осмотрел ногу. Ева подползла ближе и осторожно прикоснулась к его колену самыми кончиками пальцев.
— Это очень больно, — уверенно сказала она. — Тебя должны посмотреть.
— Да куда же мы пойдем в такой дождь? — улыбнулся он.
Она ничего не ответила и молча отправилась готовить завтрак. Наблюдая за ней, Адам заметил, что и она стала какой-то вялой. Ее движения были медленными, будто что-то невидимое сдерживало ее, сковывая по рукам и ногам.
К вечеру она совсем слегла, и Адам испугался.
Они были слишком грязными, чтобы ложиться на кровать, и у них закончилась вода, а сходить за ней было некому. Дождь ослаб, и теперь падал редкими каплями за порогом. Лужа на полу стала впитываться в землянистую поверхность. Лошадь молчала в своем углу.
Ева лежала на расстеленном еще вчера одеяле и смотрела на огонь. Адам сидел рядом с ней, глядел на ее покрасневшие щеки, и ему становилось все страшнее.
— Ты вся горишь, — тронув ее лицо согнутыми пальцами, сказал он. — Скажи, что мне сделать? Как помочь тебе?
Она перевела на него взгляд и слабо улыбнулась:
— Ничего не надо. Лежи, у тебя нога болит.
От бессилия хотелось плакать. Будь его воля, он бы на своих руках принес ее к дверям дома, где жил деревенский доктор, но он был слишком слаб, а дорога все еще пугала своей расхлябанностью и глинистыми разводами. Спасенная лошадь уже не казалась такой дорогой и прекрасной.
— Прости меня, — укладываясь рядом с ней, прошептал он. — Прости, Ева. Это все из-за моей лошади. Если бы не она, ты бы была здорова.
Она ласково коснулась его щеки — вернула его осторожное прикосновение — и сказала:
— И твоя нога бы тоже не болела, если бы не она. Завтра она отвезет нас в деревню. За вечер земля немного схватится, дай бог, чтобы телега проехала, а не то мы застрянем и умрем в дороге.
После этого она отвернулась и закрыла глаза.
Так страшно ему не было никогда. Он помог ей взобраться на телегу, и Ева улеглась на еще не подсохшее сено, а сверху он прикрыл ее тонким, проеденным молью одеялом. Хромая на правую ногу, но позабыв о своей боли, Адам неловко, как умел, запряг лошадь и пустился в обратную дорогу.
Телега страшно тряслась, и мягкая земля с трудом пропускала даже такие крупные колеса. Копыта лошади тяжело и неприятно чавкали по грязи, а он сидел и обливался потом, боясь взглянуть назад, туда, где лежала бледная и слабая, изменившаяся до неузнаваемости девочка. Голубоватый мертвенный оттенок странно оттенял яркий нездоровый румянец, кричавший о том, что Ева до сих пор страдала от жара.
Кошмарная дорога стелилась неровным полотном и кое-где больше походила на болото, но Адам не сдавался, всеми силами подгоняя лошадь. Несколько раз ему приходилось сходить на землю и тянуть ее под уздцы, поскольку она не хотела идти вперед. В другое время он, наверное, предпочел бы вернуться или остановиться, но теперь, бросая мимолетные взгляд на рассыпавшиеся по грязно-серому сену черные волосы, он ощущал, как раскаленные иглы впиваются в его тело, заставляя двигаться дальше.
Вскоре показались знакомые деревья, за которыми, как он знал, дорога поворачивала налево — там начинался вымощенный участок, по которому они должны были проехать без трудностей. Он приложил все силы, чтобы дотянуть до него, а потом упал в телегу рядом с Евой и доверился памяти лошади, которой эта часть пути была отлично знакома. Впрочем, они никак не смогли бы заблудиться — дорога шла сама собой, без поворотов и развилок.
— Ева, — осторожно позвал ее он. — Ева, ты слышишь меня?
Она медленно открыла глаза. Ее взгляд был подернут пеленой слабости, пугавшей его до самого костного мозга.
— Да, — одними губами ответила она.
— Осталось совсем немного. Еще чуть-чуть. Мы скоро приедем домой.
— Да, — повторила она.
— Доктор тебя осмотрит и даст тебе лекарство. Ты больше не будешь болеть, обещаю.
Она горько улыбнулась — уголки ее губ слегка дрогнули, а между бровями прорезалась острая складка.
— Никогда?
Адам рассмеялся, чувствуя, как растет комок в горле.
— Нет, но очень долго.
Ее глаза вновь закрылись, и она погрузилась в молчание.
Уже возле дома, почти теряя сознание от слабости и волнения, Адам спрыгнул на землю, позабыв о поврежденном колене. Он упал возле копыт лошади и закричал от боли, пронзившей ногу насквозь. Его мать выбежала из дома и сразу же устремилась к нему, но он поднял голову и указал на телегу:
— Там Ева. Ей очень плохо.
Врач закрыл за собой дверь, остановился и снял очки.
Пляшущее пламя свечи раскрашивало лица уродливыми тенями, и вновь хлынувший дождь барабанил по крыше. Лицо Адама застыло гипсовой маской в ожидании вестей от девочки, лежавшей за одной тонкой стеной. Близко и недостижимо.
Пляшущее пламя свечи раскрашивало лица уродливыми тенями, и вновь хлынувший дождь барабанил по крыше. Лицо Адама застыло гипсовой маской в ожидании вестей от девочки, лежавшей за одной тонкой стеной. Близко и недостижимо.
— Парень, ты бы поспал, — вздохнул доктор.
Его вздох был слишком тяжелым, чтобы замаскировать истину, скрытую за его спиной. Адам подошел ближе и поднес свечу к своему лицу.
— Что с ней? Ей лучше? — в безумной надежде спросил он, глядя на доктора широко распахнутыми и совсем еще детскими глазами.
Все, что смог сделать врач — покачать головой. Адам отступил на шаг, и заменявшее подсвечник блюдце опасно накренилось в его руках.
— Что же нам делать?
— Молиться, сынок. Молиться.
— Да кому же? — в отчаянии спросил Адам. — Кому?
— Тому, в кого веришь, — уклончиво ответил доктор.
— Можно мне к ней?
Доктор знал, что ей осталось совсем немного, и ему не хотелось, чтобы парень, которому нет еще и пятнадцати, стал свидетелем чьей-то смерти. Слишком молод он был для того, чтобы следить за тем, как душа отлетает от тела. Но в глазах паренька плескалось и бушевало целое море горечи и тоски, и доктор решил, что уж лучше позволить ему переброситься с малышкой парой слов.
— Иди. Но недолго — я вернусь с ее матерью, и они должны попрощаться.
Коротко кивнув, Адам поставил свечу на пол и заковылял к двери.
Она лежала на узкой кровати, совершенно потерявшись под одеялом. Худое тело исчезло под толстым покровом, который не мог согреть ее. Никто и ничто больше не могло бы поделиться с ней теплом. Ее собственный огонек тихо дотлевал, перед тем как погаснуть и исчезнуть без следа.
Адам опустился перед ней на колени, осторожно придержав рукой больное колено. Черные мокрые ресницы дрогнули, и Ева открыла глаза.
— Адам, — выдохнула она.
— Ева, — ответил он. — Помнишь о мирах? Где-то там есть другая жизнь. Я найду тебя там, обещаю. Ты не останешься одна, я клянусь, что отыщу тебя там, и мы обязательно будем счастливы.
У нее не было сил улыбаться, но в ее глазах на мгновение зажглась радость.
— Ты меня не узнаешь.
— Я всегда узнаю тебя, — заверил ее он. — Клянусь тебе. Каждый раз, рождаясь в одном из миров, жди там меня, Ева. Мы обязательно встретимся, и там все будет лучше, чем здесь.
Этот их маленький секрет о мирах и возможностях остался между ними — когда пришла мать Евы, малышка уже испустила дух. Скорчившийся на полу у кровати Адам беззвучно всхлипывал, и прибежавшие на зов взрослые не могли понять причину его горя. Мог ли он настолько сродниться с нелюдимой Евой всего за несколько дней, чтобы так оплакивать ее смерть?
Рим. 1990
Ева в очередной раз поправила штатив, не понимая, что еще нужно сделать, чтобы камера обрела устойчивость. Идеально гладкий с виду пол на деле был волнистым и неровным, в результате чего треножник вечно кренился, а если рядом начинал топать кто-то тяжеловесный и нервный, то он еще и шатался. Она поправила вязаную кофту с растянутыми манжетами — за работой она любила поднимать рукава наверх, собирая их складками, а не скатывать валиками.
Одноразовая сделка с трикотажными магнатами итальянского мира была выгодной и даже удачной, но ей хотелось поскорее добраться до дома и растянуться под теплым одеялом. С утра ее немного знобило, и дождливая погода не прибавляла бодрости. Сроки есть сроки — пара таблеток и горячий чай подарили ей несколько часов сносного самочувствия.
К ней подбежал ассистент — на сей раз это был кудрявый мальчишка с роскошными бровями и длинноватым носом. Его голос звучал очень приятно.
— Модель будет немного необычная, — предупредил ее он, прежде чем подобрать со стола разложенные папки и убежать, поправляя на ходу свой жуткий аляповатый галстук. Может это и модно, но выглядит не очень.
Ева поморщилась, остановила одну из девочек, тершихся неподалеку, и попросила ее принести горячего кофе. Кто-то говорил, что аспирин не сочетается с кофеином? Кто же это говорил? А вот с утра оздоровительная программа с серьезной тетенькой наоборот известила о том, что аспирин даже становится сильнее, если его запить кофе. Так что в любом случае нужно быть осторожной.
Девчонка вернулась через десять минут — кафе находилось на первом этаже этого же дома, вся беготня заняла гораздо меньше времени, чем можно было ожидать. Ева поблагодарила ее и отпустила. Отбегая, девчонка тоже сочла своим долгом известить ее:
— У нас сегодня необычная модель, знаете?
Ее черные волосы искрили в свете люминесцентных ламп, и Ева загляделась на эти блики. Как бы исхитриться передать однажды вот такую игру света? Почему-то на глянцевых обложках все это выглядело так, словно девицам пришили кукольные волосы — вроде синтетической шевелюры дешевой Барби из пластиковой упаковки. Натуральный блеск волос, который так щедро обещали все рекламы шампуней, нисколько не выглядел натуральным на этих самых рекламных плакатах. И какие идиотки покупают такие шампуни?
У нее тоже были черные волосы, но Ева никогда не считала их красивыми. Да и вообще ее сложно было назвать привлекательной — окружающие ценили ее исключительно за профессиональные качества. Их величество трикотажная династия обратились к ней только чтобы она сделала хорошую фотосессию. И в том же ключе к ней обращались все остальные. Как женщина и обычный человек Ева мало кого интересовала.
— Вы так сильно любите кофе? Пьете его даже по утрам, — раздался голос прямо за ее спиной.
Она вздрогнула и повернулась. Должно быть, это и есть модель.
Высокий мужчина с улыбкой протянул ей руку, и она ответила на жест, но профессиональным глазом определила, что трость ему нужна не только как стильный ретро-аксессуар. Он не красовался, а опирался на трость. Уже совсем другое дело.
— Только горячий, — ответила она, а потом сделала очередной маленький глоток. — И только когда идет такой противный дождь. Хотя когда же его пить, если не с утра пораньше.
— Ну что вы, дождь еще не противный. Ливень вполне можно пережить, а вот мелкую моросящую водянистую муку — нет.
— Я лучше справлюсь с водянистой мукой.
— Дело ваше, — вновь улыбнувшись, уступил он. — По правде говоря, я тоже не большой любитель дождя.
Ева снова отпила из стакана, а потом кивнула в сторону отгороженного ширмой угла:
— Там ваш гардероб.
— Спасибо. А что там?
— Джемперы, мужские кардиганы и пуловеры.
Он призадумался:
— Никогда не знал разницы между пуловерами и джемперами.
— Вам и не нужно ее знать. Ваша задача — демонстрировать одежду.
— Вы видели эти вещи? Расскажите мне о них, — попросил он. Его голос при этом звучал слишком уж вкрадчиво, словно он хотел ее соблазнить.
У нее было слишком мало опыта в таких делах, и она всегда терялась, когда кто-нибудь обращал на нее внимание. Именно такое внимание.
— Серый кардиган — номер первый. Длинные рукава, крупная вязка, пуговицы на талии. Вам пойдет — у вас хорошие плечи.
— Профессиональное замечание? — уточнил он.
Ева кивнула и продолжила:
— Черный пуловер с поперечными линиями, заполненными зигзагами разной толщины. Пожалуй, к нему нужны классические брюки.
— Да вы стилист, — заметил он.
Она серьезно посмотрела на него:
— Здесь я царь и бог, потому что это моя студия.
— Понял. Что дальше?
— В кардигане номер два вам придется держать спину прямее — там какие-то дугообразные рисунки на рукавах, они вовсе не прибавляют стройности. Плечи придется отвести назад, корпусом податься вперед.
Он повторил все ее инструкции наглядно и поинтересовался:
— Так?
— Да, так, — удивляясь тому, как быстро он приступил к работе, согласилась она.
Возможно, это вовсе и не флирт. Может быть, он просто так привык наводить деловые мосты.
— Мерзкая погода, — вдруг вставил он, когда она уже собиралась перейти к джемперу номер один.
— Вы же сами только что ее защищали, — возразила она.
— А кто сказал, что я выражал свое мнение? И вовсе я ее не защищал.
Она дернула плечом, что должно было означать: «Мне все равно, лучше давайте продолжим общаться по делу». Ее движение было истолковано правильно.
— Хорошо, я весь внимание.
Он не устал улыбаться?
Ева продолжила:
— Джемпер номер один ярко-красный. Очень броская вещь, будет прекрасно, если вы наденете к ней какие-то темные брюки, чтобы не было перебора.
— Брюки там тоже есть?
— Конечно.
— А как мне позировать в красном джемпере?
— Сориентируемся на месте, — сказала она, не желая признаваться, что еще не думала об этом.
— Вы любите красный цвет? — спросил он, вновь сбивая ее с толку.
— Нет, — автоматически ответила она. Это было неправдой, просто она привыкла отвечать «нет» на все вопросы личного характера.