III.
Минута на размышление между тем истекла, и если ни у кого нет правильного ответа, то я его открою. Газета «Ульяновский комсомолец» (с 1990 года – «Молодежные вести»), издававшаяся на протяжении всей советской эпохи, к середине девяностых впала в ничтожество и, вероятно, тихо закрылась бы, если бы в 1995-м ее не купил (на деньги, взятые в кредит) выпускник журфака МГУ Арам Габрелянов, который переименовал «Молодежные вести» в «Симбирские губернские ведомости» и превратил их в первый в Ульяновске таблоид.
Судя по воспоминаниям современников, это было что-то вроде невзоровских «Шестисот секунд» – в редакции работала настроенная на милицейскую волну радиостанция, и, когда что-то происходило (убийство, драка, пожар), редакционная машина выезжала на место происшествия, часто оказываясь там раньше милиции (журналисты даже помогали милиционерам – отдавали им найденные вещдоки, стреляные гильзы и т. п.). Кроме того, в самой милиции и в больнице скорой помощи у газеты были осведомители, получавшие за информацию какие-то деньги. Уже через год у «Губернских ведомостей» был тираж 300 тысяч экземпляров – по одному экземпляру на четырех жителей Ульяновской области, то есть каждая ульяновская семья читала газету Габрелянова. Ничего подобного тогда не было нигде.
Когда газета начала зарабатывать, Арам Габрелянов начал тиражировать модель городского таблоида – вначале в самом Ульяновске появилось выходящее дважды в неделю дочернее по отношению к «Губернским ведомостям» «Местное время». Потом своя версия «Местного времени» начала выходить во втором по величине городе области Димитровграде, потом империя стала расти вверх и вниз по Волге, появились «Ведомости Нижегородской губернии» и «Ведомости Самарской губернии». Потом – «Местное время. Екатеринбург», «Ростовский курьер», «Красноярский комсомолец». В 1997 году появились «Московские ведомости». К началу двухтысячных общий тираж газет Габрелянова приблизился к миллиону, и в развитии империи наступил новый этап – все газеты объединились под новым брендом.
Название Габрелянов придумал сам – «Жизнь».
IV.
Газета «Жизнь» – это уже имя нарицательное, «газетажизнь». Ток-шоу Андрея Малахова – это «газетажизнь», журналы «про звезд» (Hello! OK, StarHit и т. п.) – это «газетажизнь», и даже газета «Твой день», возникшая два года назад после разделения «Жизни» на два издания (ежедневное и еженедельное), – это тоже «газетажизнь». Называть «Твой день» «Твоим днем» так никто и не приучился. Формат «Жизни» был полностью, вплоть до логотипа, верстки и рубрик («Bizarre» о шоу-бизнесе стал «Баzzzаром», «Dear Deidre» о сексе – «Дорогой Инной» и так далее) позаимствован у британской The Sun – разумеется, без разрешения; англичане так обалдели от наглости русских, что даже не стали судиться, отнеслись к «Жизни» как к проявлению каких-то совсем экзотических форм жизни, а между собой (так, по крайней мере, рассказывают) англичане называли габреляновский таблоид «Sunskaya» – как марку водки. Когда в 2006 году такой же трюк «Жизнь» (уже еженедельная, «Жизнь за всю неделю») попыталась повторить с другим английским таблоидом, News of the World, халява кончилась – англичане предъявили газете претензии, и логотип с версткой пришлось срочно менять.
Разделение «Жизни» на собственно «Жизнь» и на «Твой день» в 2006 году – это, очевидно, высшая точка расцвета империи Габрелянова (он к тому времени был уже совладельцем издательского дома; половину акций купил фонд UFG Private Equity покойного ныне бывшего министра финансов Бориса Федорова). До того момента «Жизнь» воспринимала всерьез только ее аудитория, а все остальные (коллеги, власти, рекламодатели) относились к таблоиду примерно так же, как англичане из The Sun – как к курьезу, не замечая, что по качеству добываемой информации и оперативности (ну да, было много джинсы и выдумки, но были же и настоящие сенсации) бывший «Ульяновский комсомолец» уже догнал, а кое в чем и обогнал взрослые федеральные газеты. «Мне запомнилось, – хвастался мне в интервью главред „Твоего дня“ Тимур Мардер, – как мы снимали Медведева у Аллы Пугачевой. Было новоселье, приехали Медведев, Кожин – у нас шикарный репортаж выходил. Прямо из дома напротив снимали – как они шторы рассматривают, решетки. Вот это работа. Это кайф, когда они все открыли газету – а там „А-а-а!“. Никто не знал, никто, все это под грифом „секретно“».
«Кайф» – самое точное слово, которым можно обозначить качество тогдашней «Жизни». Во время очередной пресс-конференции президента Путина в 2006 году фотограф «Жизни» с помощью дальнобойного объектива снял блокнот Путина, обнаружив в нем несколько строчек Омара Хайяма, – и когда остальные газеты пересказывали слова, которые слышали все, «Жизнь» даже из официоза сумела выжать симпатичный эксклюзив (недоброжелатели говорили, что идею с блокнотом «Жизни» подсказала тогдашняя пресс-служба Кремля, но это неправда, сами придумали). Менее симпатичный, но гораздо более показательный эксклюзив у «Жизни» получился тогда же с Александром Калягиным. Весной 2006 года в газете вышла заметка (фактуру предоставил информатор в райотделе милиции) о том, что Калягина вызывали для дачи показаний по делу о попытке изнасилования, – какая-то девушка утверждала, будто худрук театра Et Cetera предлагал ей роль в обмен на секс. Калягин обиделся, подал в суд, еще не понимая, с кем связался. Через полгода в «Жизни» появилась новая публикация про «поклонницу из Омска», с которой Калягин занимался сексом по телефону. «Мне казалось, что я попала в сказку. И первой мыслью было – никто никогда не поверит, что он сам звонил мне. Я включила запись на сотовом телефоне, чтобы потом еще и еще раз услышать его голос, – делится Катя. – Он говорил со мной, как с любимой женщиной, его голос дрожал, я чувствовала, как он возбуждается… Он говорил, что находится один в комнате, что перед глазами у него мой образ. И вдруг попросил меня представить, как мы с ним занимаемся любовью. Я немного растерялась, но он неожиданно вошел во вкус. Спрашивал, в какой позе я люблю заниматься сексом, побрито ли у меня интимное место и многое другое, о чем я даже не могу говорить. Это было похоже на секс по телефону».
Чем закончился суд и был ли он вообще, никто не знает. А выражение «раскрой п… ду» (на сайте газеты была выложена аудиозапись, разошедшаяся в те дни по всему интернету) до сих пор стойко ассоциируется с народным артистом Калягиным.
V.
Расцвет неизбежно сменяется упадком. Символ сегодняшней «Жизни» – дворец Максима Галкина в деревне Грязи, строительство которого знаменитый пародист и жених Аллы Пугачевой заморозил в связи с кризисом. Скандалов, подобных калягинскому, и подвигов папарацци, подобных Медведеву в гостях у Пугачевой, давно нет – все больше причесанных историй про селебритиз, явно согласованных с героями, да трэш из регионов типа «мертвая женщина родила живого ребенка». Даже фирменная и самая этически неоднозначная тема «Жизни» – артисты на больничной койке (фотографии умирающей Любови Полищук газета решилась опубликовать только под видом письма читателя, якобы случайно сфотографировавшего актрису за несколько часов до смерти, а репортера, пробравшегося в палату к Николаю Караченцову, от суда Линча спасает, кажется, только то, что никто не знает, как его зовут), – тоже давно сошла на нет. Репортаж о сделанной Эльдару Рязанову операции проиллюстрирован парадным портретом режиссера и выдержан в очень спокойных тонах.
Это уже не хулиганский таблоид, это газета для семейного чтения, дорожащая отношениями со своими потенциальными героями. Один репортер «Жизни» рассказывал мне, что получил премию за сделанные в женском туалете какого-то клуба фотографии известного депутата Госдумы, целующегося с явно несовершеннолетней девушкой, – но материал не был опубликован, побоялись. Два года назад Тимур Мардер в том же интервью бравировал тем, что у «Жизни» есть только две запретные (он говорил – «святые») темы – Президент и Патриарх, теперь же «святых» тем стало критически больше. «Жизнь» стало неинтересно читать – а что может быть хуже для таблоида?
VI.
«Жизнь» – единственный в России полноценный таблоид. О том, что считающаяся ее конкурентом «Комсомольская правда» только имитирует таблоидный формат, оставаясь официозным изданием, пишут и говорят давно, чтобы было понятно – вот свежий пример. «Необычную находку обнаружили строители, ведущие ремонтные работы у гостиницы „Украина“, – сообщает „Комсомолка“. – Между набережной им. Тараса Шевченко и гостиницей они заметили неизвестно откуда появившийся за ночь холмик свежевскопанной земли с воткнутым в него крестом. Стали копать, и точно – в земле обнаружился настоящий гроб. Добротный, длиной 140-160 сантиметров, он был обтянут украинским флагом – так, как обычно делают, хороня военных». Настоящая городская страшилка, правда? На самом деле – замаскированный под страшилку отчет о мерзковатой акции молодежного движения «Россия молодая», устроившего в Москве потешные «похороны Ющенко».
Отсутствие конкуренции мешало «Жизни» всегда. Отсутствие воздуха начало мешать недавно и это вполне может стать для газеты фатальным. Таблоид немыслим без инициируемых им реальных скандалов, причем с участием не столько звезд (пусть даже Калягина), сколько политиков, чиновников, олигархов. Бульварная пресса – элемент нормального гражданского общества, и если народный артист говорит незнакомой девушке «раскрой п… ду» – то виновата в этом не газета, а сам народный артист, газета же как была ключевым элементом современной национальной культуры, так и остается им, нисколько не считаясь с тем, нравится она вам или не нравится. Мы же, вместо того чтобы понять, что из одних «Ведомостей» газетное пространство состоять не может, продолжаем спорить о том, права ли «Жизнь», когда публикует фотографии умирающей артистки.
Да успокойтесь вы, она их давно уже не публикует.
VII.
А работать в «Жизнь» я так и не пошел. Спустя год после той встречи на Маросейке на правах приглашенного автора начал писать для «Жизни» колонку, но быстро убедился, что, во-первых, святых тем у газеты больше, чем две, и, во-вторых, – ну, прямо скажем, нет на свете ни одного человека, который читал бы таблоид ради авторских колонок. Расстались мы при этом друзьями, и даже когда прошлым летом «Жизнь» напечатала фальшивое интервью со мной (в нем я, назвавшись другом певицы Земфиры, рассказывал шокирующие подробности о ее любовной связи с Романом Абрамовичем), я даже не обиделся – ну да, они такие, как будто бы раньше я этого не знал.
Понятно, что я просто люблю их и потому вряд ли объективен. Но когда питаешься одними тортами, всегда хочется соленого огурца, и когда в одних газетах пишут, что «в качестве госпомощи, дающей право ЦБ направить наблюдателя в банк, названы кредиты Внешэкономбанка на рефинансирование внешнего долга, субординированные кредиты ВЭБа и ЦБ, депозиты Минфина, а также право на привлечение беззалоговых кредитов от ЦБ на срок до полугода», кто-то обязательно должен писать, что «в томительном ожидании свадьбы с фигуристом Виталием Новиковым Жанна Фриске в очередной раз доказала, что готова на все ради любимого и заветного штампа в паспорте». Нельзя нарушать законы равновесия.
Много улыбающихся лиц
Ночь перед похоронами Патриарха Алексия II
Дмитрий Данилов
Спрашиваю у милиционера:
– А где тут начало очереди?
– В смысле, конец очереди?
– Ну да, в общем, куда в очередь становиться?
– Это вам надо сейчас на другую сторону Волхонки перейти, и идите во-он туда (показывает в сторону Кремля), до Колымажного переулка. Там увидите.
– Так далеко? И куда эта очередь идет?
– Вниз, потом по набережной, потом вокруг храма. Большая очередь. На всю ночь, думаю.
Я ни разу не видел Патриарха Алексия воочию, только по телевизору. Не был на патриарших службах, не принимал от него Причастия. Хотя нас с ним разделяло никак не больше двух рукопожатий (в данном случае уместнее сказать – благословений), я никогда не слышал рассказов о личности Патриарха от людей, с ним знакомых. Как-то так получилось. Поэтому у меня не было сколько-нибудь отчетливого личного отношения к нашему предстоятелю. Просто большой церковный начальник, находящийся где-то там, на невообразимой иерархической высоте. Да, конечно, почти вся моя сознательная (не очень, конечно сознательная) христианская (ну, это тоже огромное преувеличение) жизнь до позапрошлой пятницы проходила под его административно-каноническим руководством, но это было для меня неким отвлеченным пониманием, не затрагивавшим, извините за выражение, «струны души». Должен со всей откровенностью признаться (хотя, не сомневаюсь, многие мои единоверцы меня осудят): узнав о кончине Патриарха, я не почувствовал какой-то особой скорби. Скорее, некий специфический холодок, который ощущаешь от ухода кого-то или чего-то с очень давних пор привычного, и мыслишка на заднем плане – что теперь будет?
И все же вечером в понедельник, накануне похорон, я решил пойти в храм Христа Спасителя и попрощаться с Патриархом.
Девять вечера. На Волхонке оживленно. Люди ходят туда-сюда, по одиночке и мелкими группами. Дикое количество милиционеров. Дикое количество цветочных торговцев. Они ходят по тротуару и пристают к прохожим – цветы, цветы, розы, покупаем цветы. И у них покупают – по два цветка, по четыре, иногда – целыми букетами.
На углу Волхонки и Колымажного – тот самый конец (или начало) очереди. Встаю. В этой очереди придется простоять много, много часов.
Очередь движется не сплошным потоком, а методом «накопления и перебежек». Милиция создала на всем протяжении маршрута заслоны, у каждого из которых накапливается толпа, впереди – свободное пространство. Когда впереди идущая толпа проходит дальше, заслон открывается, и происходит коллективное продвижение вперед, до следующего заслона. Потом ожидание и следующая перебежка.
Подходят все новые и новые люди. Когда нас накопилось достаточное количество, милиционеры отодвинули железное заграждение, и мы быстрым шагом переместились на улицу Ленивка. Еще несколько минут – и дальше по Ленивке. Еще минут десять – и вот наша небольшая толпа уже выходит на Пречистенскую набережную.
Люди в очереди молчат. И не выражают никаких эмоций. В телевизионных репортажах о прощании народа с Патриархом показывали рыдающих женщин, которые с трудом могли говорить, я ожидал увидеть что-то такое – рыдания, эмоции, скорбь. Нет, ничего такого я в этой очереди не увидел. Более того, я увидел нечто совсем другое. Но об этом потом.
Люди стоят, молчат, готовятся терпеть долгое ночное стояние. Откуда-то сбоку к очереди пристроились двое парней, кажется, слегка пьяных. Переговаривались между собой, курили (больше никто не курил). И так же быстро куда-то исчезли.
Еще немного продвинулись по набережной в сторону храма. Какая-то женщина в телефонном разговоре высказала предположение, что успеем до закрытия метро. Ну, это вряд ли. Хотя темпы движения обнадеживают.
Еще постояли, еще продвинулись, и еще раз. Время стояния каждый раз увеличивается, пройденная дистанция каждый раз все меньше. Прошли несколько шагов – и стоим.
Понятно, что к закрытию метро не успеем.
Когда же, думаю, запоют. В таких случаях (очередь в храм на поклонение какой-нибудь святыне, крестный ход и тому подобное) всегда поют. Всегда находится группа женщин, которая начинает петь, обычно «Богородице Дево, радуйся». А тут что-то народ молчит и молчит. Уже часа полтора стоим, и все никак не запоют.
Наконец, запели. Где-то чуть сзади, совсем близко, группа женщин не очень стройными голосами запела «Богородице Дево, радуйся». Потом – «Радуйся, Радосте наша».
Продвижение совсем застопорилось. Какое-то почти топтание на месте. На противоположном берегу реки – Театр эстрады, на нем неоновая надпись – «Театр Эстрады», мы топчемся напротив этой надписи, когда же мы ее преодолеем, когда же она останется позади… Никак. Все время эта надпись напротив.
Не переставая шел совсем мелкий, моросящий дождик, то слегка усиливаясь, то сходя на нет. Я все ждал, когда же кто-то скажет подходящую к случаю пошлость, и вот, наконец, дождался. Какая-то женщина вполголоса сказала: как будто природа плачет. Нет, конечно, без этих слов никак нельзя было обойтись.
Три часа уже стоим. Уже довольно сильно ощущается физическое неудобство этого стояния в плотной толпе. Холодно. И что-то совсем не двигаемся. Маячат на другом берегу реки светящиеся буквы «Театр Эстрады».
Толпа то и дело меняла конфигурацию (кто-то, не вытерпев, уходил, кто-то продвигался вперед). Поющие женщины постепенно оказались рядом. Три женщины лет пятидесяти. Репертуар их к этому моменту значительно расширился – в нем появились «Отче наш», «Достойно есть», «Царю Небесный» и даже «Пресвятая Троице, помилуй нас», «Да воскреснет Бог» и «Упование мое Отец», что уж совсем редкость в подобных случаях.
Пение «Царю Небесный» давалось женщинам довольно плохо. На словах «иже везде Сый» и «и жизни Подателю» они забирали на полтона выше, и строгий напев шестого гласа приобретал какие-то неуловимо кликушеские черты. Признаюсь, я даже почувствовал некоторое раздражение. Грешен, что поделаешь.
Наконец, неоновая надпись осталась позади. Очень медленно, редкими короткими продвижениями, мы приблизились к пешеходному Патриаршему мосту. И окончательно встали.
Появление поющих женщин как-то оживило обстановку в толпе. Тут и там возникали короткие диалоги. В основном, обсуждали перспективы стояния. О метро уже никто не говорил, оно благополучно закрылось. Теперь обсуждали, попадем ли вообще в храм – доступ закрывался в семь утра.
– По грехам нашим стоим, – сказала одна из певших женщин, и улыбнулась.
– Точно, по грехам нашим, – ответила другая женщина, тоже из певших, и тоже улыбнулась в ответ.