Сокольников Борис Золотое перо
1
В городе Москве, недалеко от улицы Воровского, сплошь заселенной посольствами, в переулке, напротив здания Верховного Суда Российской Федерации, в продолговатом деревянном кафе сидели двое.
Как и вся богема мира, писатели Москвы не прочь провести время в артистическом кружке. И у них, как правило, совершенно нет денег, и они, что называется, тянут время от салата до антрекота, и от антрекота до кофе.
И смешно смотреть, мой грустный читатель, как некая литературная дама, - поэтесса - если судить по ее шерстяному балахону необыкновенных размеров - , долго глядит в меню, обращаясь иногда к своей молодой пассии:
- Ирина, возьмем антрекот... И салат?..
И начинающая пассия, откинув длинными пальцами волосы, задумчиво изрекает:
- Конечно!
И большое, исключительное уважение к матроне не позволяет ей оплатить обед из собственного кармана, чтобы не поставить ее в неловкое положение хоть на минуту, чтобы не оскорбить зависимостью от себя.
И почтенная матрона, извлекая трояк из обшитого блестками кошелька, глядя на тонкое и одухотворенное лицо своей пассии, - тоньше камеи, - думает: " Или обезьяна тебя родила?"
И эти двое, судя по всему, не принадлежали к литературным генералам.
Заказав по меню обед в рубль двадцать восемь копеек, - что уже перехлестывало бюджет и было уже неким артистическим транжирством, - они долго раскладывали свои портфели и разворачивали портмоне.
- Знаете, Вероника, - говорил молодой человек в длинном белом свитере с отвислыми длинными рукавами, - сегодня на нашей студии при Доме Культуры железнодорожников я не стал читать свою новую вещь. Не та сегодня была среда, не та была атмосфера.
Вероника Захаровна, облокотившись на край стола и закурив сигарету, медленно выпустила клуб дыма и спросила:
- Творческая?
- Творческая, творческая!
Надо сказать, что эти двое были такие писатели, которых и вовсе не видно. Молодой человек, Владик Бухнов, являлся членом художественной студии при Доме Культуры железнодорожников. Вероника Тушнова была писательницей детских рассказов и в первой литературной молодости даже выпустила книжку. Отсюда ясно, что литературным генералам до нее не было никакого дела и они ее не видели и не замечали даже в большой бинокль. Однако не нужно думать, что литературная жизнь происходит только в верхах искусства. Как и в театре, это только верхняя видимая часть айсберга.
И здесь, внизу, происходят течения, круговороты и драмы.
- Знаете, Вероника, - говорил Владик Бухнов, - литература, которая обещает много дать, но ничего не дает, это литература несуществующего дня.
- Да, да. Как вы правы.
- В самом деле, посмотрите: Вознесенский исписался, Рахматуров больше ничего не дает. Я читал его последнюю вещь в "Новом Мире". Ерунда! Чушь собачья!
Хоть литературные генералы и не интересовались Владиком Бухновым, но сам он сильно интересовался литературными генералами.
- Угадайте, Вероника, что мне больше всего всегда хотелось иметь? Какую вещь?.. Я всегда мечтал заиметь хорошую иностранную авторучку. Например фирмы "Паркер". Или французскую, немецкую, итальянскую, словом, западную, хорошей фирмы. Настоящее, высококачественное перо. В крайнем случае, мечтал, чтобы мне на день рождения кто-нибудь подарил китайскую авторучку. С золотым пером.
- Это такую, что по шесть рублей?
- Да, по шесть рублей. Но китайскую авторучку сейчас не достать.
- Да, не достать. Да ведь хорошая иностранная авторучка очень дорого стоит.
- Да, очень дорого стоит. Одной моей месячной заработной платой не отделаешься. И вот, - представьте! - в магазине " Журналист " появились итальянские авторучки с итальянским же пером, по девяносто рублей.
- С золотым пером?
- С позолоченным. Но они пишут не хуже чем настоящие золотые перья. Сама пластинка пера сделана из тонкой нержавеющей стали, на ней выгравирована красивая латинская надпись, а на конец самого пера напаяна маленькая капелька настоящего золота. Так что ручка пишет очень мягко и очень долговечна. Такую ручку нужно сначала осторожно расписать - на хорошей гладкой бумаге - примерно исписать две или три школьных тетрадки в линеечку, чтобы ручка привыкла к вашей руке, и тогда ручка пишет просто идеально! Хватаю свою премию и мчусь в магазин! Казалось бы, ручки дорогие, но можете себе представить: опоздал!
- Не купили?
- Напротив, купил.
- За девяносто?..
- За десятку!
- Как же так получилось?..
Владик вытянулся в кресле.
- Знаете, Вероника, я всегда фанатически верил в свою удачу. Меня нигде не печатают, но я не унываю. Потому что я знаю: не в Союзе Писателей находится искусство, а за столом писателя. И всегда во мне есть такое шестое чувство, такая уверенность, что меня признают, и что впоследствии и неизбежно я дам такую вещь, такое произведение, перед которым побледнеют все наши ораторы. Да и кто может определить уровень писателя?.. Произведение нужно сначала опубликовать.
- Верно, верно.
- И вот сегодня на работе я сразу почувствовал такую сильную возбудимость чувств, что мне было трудно высидеть на одном месте. Конечно, я сбежал. У меня там на работе такая служба, что иногда можно уйти. Мне хотелось немедленно сесть за печатную машинку, печатать. Но нужно было еще слетать в магазин, за ручкой. Когда я туда прибежал, ручки уже закончились. Я долго бегал вокруг магазина и все никак не мог успокоиться. Черт знает, что началось такое! Мозг горел, - вдохновение! - и сознание у меня было такое легкое, ясное, как никогда. Гениальные мысли в моей голове появлялись и проносились с такой же легкостью и скоростью как у вас обыкновенные. Как будто бы мне опять исполнилось пятнадцать лет и я влюбился в первый раз в жизни в красивую девочку. Вот такое у меня было вдохновленное состояние. Мартовский снег, синие мартовские тени на мостовых, аромат этого мокрого талого снега... Я не пишу стихов, вы знаете, и никогда не пытался их писать, но тут вдруг написал:
Страдал поэт,
погиб, невинный,
теперь портрет
висит старинный.
- Так и Рюмкин не писал.
- Где ему!.. И вот в этот момент, когда я так бегал по улице туда-сюда как дурак, подъезжает какая-то длинная синяя посольская машина и выходит из нее высокий араб в черном шикарном шевровом костюме. На меня от него так и пахнуло запахом то ли миндаля то ли лаванды то ли чуть-чуть подгорелого сладкого изюма. "Что, - говорит мне араб, - магазин уже закрылся?" " Да, - говорю, - закрылся. Я сам хотел купить ручку, да закончились." " О! - говорит араб, - Так и не купили?.." "Нет, - говорю, не купил." " А вы журналист? - спрашивает араб, - Писатель?". "Да, - говорю, - писатель, пишу." " О, - говорит араб, - Вашему горю не трудно помочь. Я вам могу подарить одну свою авторучку. Такие авторучки есть только у меня и у моего брата шейха Мусаила. У меня таких ручек много." Он открывает борт пиджака, а у него действительно таких ручек много: целых шесть штук! и все под номерами, я это сразу заметил. У него внутри по верхнему краю кармана пришита серебряная полоска и на ней золотые круглые номера. Внутренние карманы пиджаков, в отличие от наружных, обычно служат для более практичных целей чем пришивать красивые золотые номера и на каждый из них вешать авторучку. Тут араб отстегнул ручку под номером шесть и подал мне это перо.
Владик вынул из кармана длинную красную ручку и протянул ее Веронике.
- А на кого был похож этот араб?
- Он был похож на Отелло. Настоящий араб: черный, высокий, курчавый и с огненным взглядом.
- Какая странная ручка, - проговорила Вероника, - Смотрите какая большая, длинная. Таких нигде и не делают.
- Индивидуальный заказ, наверное.
- Наверное. Смотрите, какая.
Писательница разглядывала перо, отставив его в сторону. Открытая перьевая пластинка светилась золотистым светом. Продолговатое вытянутое тело ручки сужалось к концу и здесь ее увенчивало миниатюрное изображение головы черта, искусно вырезанное из твердого дерева.
- Ух какая! - еще раз проговорила писательница. - И зажим золотой. Смотрите, тут и проба выбита. Смотрите, смотрите! И гравировка на пере есть. Смотрите какая красивая!
Действительно, вдоль пера, по его правой стороне, вдоль золотой каемочки была видна надпись ;;;;;; ;;;;. Тонкая и красивая.
- Ну, продолжайте, продолжайте. Вы же мне не дорассказали.
- Короче, говорю я этому иностранцу: "Я так просто не могу эту ручку взять, мы не нищие тут живем. Ну, если только за деньги." Вытащил десятку, отдал ему, он на меня так странно посмотрел, мы и расстались. Потом только я сообразил, что раз подарок, то денег предлагать нельзя.
- Конечно нельзя.
- Сообразил, а машина уже на бульвар заворачивает. Уехала!
Вероника разглядывала подарок.
- Теперь этой ручкой "Апофеоз" писать буду. Давно задумал. Сначала я хотел написать эту тему в прозе, но теперь решил написать широкое историческое полотно в стихах.
Владик подпер правой рукой подбородок и задумчиво уставился в дощатый угол давно не ремонтировавшегося кафе.
Конечно, если бы он, Владик, был бы назначен директором этого торгово-столового заведения, этого кафе, он бы такого разгильдяйства, как происходит здесь, не допустил: где и когда это видано чтобы в центре Москвы все стены кафе были засижены и загажены мухами? Это стыд и позор на всю Москву. Это Москва! Вот если бы Владика назначили заведующим этого кафе, тогда было бы совсем другое дело.
Владик приехал в Москву из города Козельска и квартиры и постоянного надежного места работы в Москве у него все еще не было. О такой хорошей должности в Москве, как директор этого кафе, с которой Владик мог бы справиться, Владику можно было только мечтать. Вот он и мечтал, часто, всегда, постоянно - по ночам, - или гуляя один по московским улицам, о таких хороших вещах он мечтал, которые могли бы случиться в его жизни: что он уже, к примеру, или директор кафе или столовой в Москве, или, скажем, рубщик мяса на Даниловском рынке. Но как устроиться на такие должности и как найти таких знакомых чтобы помогли в этом деле, Владик не знал. Если бы Владик мог хорошо и на постоянно устроиться в Москве, это была бы тогда совсем другая жизнь и у него нашлось бы время и возможность войти в московские редакции, в издательства, в журналы.
Конечно, самым простым и надежным делом было бы жениться в Москве на Москвичке. Да беда в том что у Владика уже была жена в городе Козельске. Поэтому о таких вещах и можно было только мечтать.
Вдруг в кафе началось какое-то движение.
Две деревенские бабы, сидевшие со своими сумками за столами, присели на корточки и спрятались за столешницами.
Глядя на них три московские девочки-школьницы из третьего класса, сидевшие с мороженным, так же нагнулись за столом и спрятались за своим столом.
Лицо Владика набычилось и покраснело. Он раздвинул руки и начал шевелить раздвинутыми пальцами как буд-то бы ловя внизу под собой под стулом в невидимой и мутной воде раков. Его голова мелко вздрагивала.
Вдруг он сильным движением откинулся на спинку стула, раскинул в обе стороны руки и стал говорить:
- Мы в космос запустим ракету:
дерзанья поэтов растут,
и атомной станции светом
огни коммунизма зажгут!
Нам дышится вольно, свободно,
и шири полей не обьять.
Мы мир отстоим всенародно!
Войне никогда не бывать!
Деревенские бабы послушали его, успокоились и снова уселись на свои стулья. Маленькие школьницы тоже вылезли из-под стола. Одна из них, хихикая, сказала:
- Ой, как я испугалась!
Махая руками как двумя оглоблями, Владик продолжал читать свою пока еще не записанную и нигде не опубликованную поэму:
- А после по улице Школьной
пойду я, усталый, домой,
и ветер с тоской беспокойной
летит над моей головой.
Вероника Захаровна выпустила тонкий и длинный клубок дыма.
- Вот вы, Владик, мне много рассказали о своих замыслах, планах, задумках. И я тоже теперь хочу вам рассказать про себя. Мне, честно говоря, и поговорить не с кем. У меня есть муж Саша, но он от литературы так далек!.. Никому мы с вами, Владик, не нужны, и если, скажем, однажды умрем, никто этого даже и не заметит.
- Да! Да! Но нужно писать, работать!
- Вот вы, Владик, задумали творческую работу. Творческую! Полны замыслов, сомнений. Может быть, вы и ошибаетесь, но вы правы. Хоть что-то да и случилось у вас сегодня в жизни, хоть что-то да и произошло. Что-то необычное, новое. А у меня ничего никогда не бывает, ничего никогда не случается, ничего не изменяется, ничего не происходит! Никогда!
Владик состроил задумчивую гримасу и вдруг, вскочив, протянул авторучку Тушновой:
- Вероника Захаровна, возьмите! От души!..
- Ну если от души...
Писательница упрятала перо в портфель и встала. Они ушли, прижавшись друг к другу.
В переулке Бухнов вдруг вспомнил, что не успел записать пришедшее ему в голову стихотворение, и встал. Он долго и сосредоточенно рассматривал закраины крыш, пока какой-то шофер не закричал ему:
- Хватит ворон ловить, олух!
2
И опять редакторы не принимали ее рассказов, хотя она уже давно перешла на новые темы. И теперь вместо редакторов Веронике стали отвечать литературные консультанты, так как она перестала кивать своим профессионализмом.
Никому не нужны были ее мысли и надежды.
И опять, как и в далекой литературной молодости, Вероника вынимала из почтового ящика толстые конверты с возвращенными рукописями. Но!.. Но, товарищи, но!.. Ведь только сейчас она начала по-настоящему и хорошо писать. Теперь для нее был неважен прежний рассказ, с которым она обивала пороги редакций. Теперь, пока приходил ответ из журнала, она писала два, три, пять новых рассказов. И чем совершенней, сильней, талантливей она писала, чем меньше значения она придавала литературным нормам и обычаям, тем более неприемлемым для редакторов становилось ее творчество.
...Ночь смотрела на землю...
Да и так ли важно все это?... Когда горит свеча внутри тебя, так ли важно, поставили ли свечку по твою душу?..
Вот она, ночь. Вот она входит в комнату неслышными шагами.
Здравствуй, Ночь. Подруга дум, сестра размышлений.
И бежит, бежит красная строка от одного края листа к другому...
3
Так шли дни и месяцы. Вероника много работала и стопка рукописей на правой стороне ее стола увеличивалась. Вероника постоянно возвращалась к своим уже написанным рассказам, тщательно их отделывала и переписывала. Она добивалась совершенства.
Муж Вероники Тушновой был прапорщиком. Его звали Саша. В СССР только что ввели звание "прапорщик" и присвоили его Саше. Этим званием Саша очень гордился. Особенно ему понравились новые погоны с двумя звездочками, очень похожие на генеральские. Когда Саша в первый раз в новых погонах поехал в деревню продавщица сельпо приняла его за генерала!
Саша служил в военкомате. Днем, отлучаясь из военкомата, он разносил рукописи в редакции московских журналов, немало не смущаясь своим представительством. Ему было приятно и интересно побывать в редакциях и представиться мужем и литературным секретарем писательницы. При малейшей возможности он вступал в разговоры, дискуссии, рассуждения и много рассказывал работникам редакции о Веронике и своей семейной жизни, о деревне, из которой он прехал в Москву, и о службе в Басманном военкомате. Разговаривать он любил и умел, поговорить с ним всегда было интересно. Часто эти разговоры затягивались на час и на два. В московских редакциях у него уже было много знакомых, в основном среди бухгалтерш, секретарш, курьеров и в отделе писем.
Начинал прапорщик Саша свои посещения редакций с того, что объявлял что его жена член Союза Советских писателей.
Рассказы Вероники не принимали ни в один из популярных московских журналов.
Только через год пришла удача.
Литературный еженедельник напечатал один из ее рассказов. Был получен реальный гонорар, которого Вероника уже давно не видела.
Вероника работала руководителем детской литературной студии, и на этой работе с трудом добилась от руководства Дома Культуры при заводе "Калибр" минимальной ставки в семьдесят один рубль.
А тут целых сто восемь рублей!
И как весенние ручьи подспудно и незаметно размывают плотные слои льда и снега, так и ее имя начало незаметно отвоевывать пространство. Из тьмы забвения оно пробивалось на свет.
Как Свинкс знает себе цену, так и ее строка работала силою положения, силою заложенного в нее звучания вне зависимости от желаний и суждений друзей и недругов.
Ее мысль звучала и была слышна независимо от всех других печатавшихся произведений, она жила сама по себе вне времени и пространства.
Мир вспыхнул и загорелся перед ее глазами. Человек часто и не подозревает о своих возможностях, - говорит Мыслитель, и он прав.
Вероника не замечала окружающего. Сконцентрированная на одной мысли, она шла к ней, как жаждущий идет к источнику. Подчиненная одной идее, она сама становилась похожа на свое произведение, живя им и завися только от него. Она создавала свои произведения, а произведения создавали и одухотворяли ее саму, подчиняя себе ее жизнь, ее мозг, ее сознание.
И никто еще не знал, какие алмазы лежат на этом столе и какие достижения мысли закреплены в этих строках.
Ночь горела за окном тысячами фонарей и звезд, и ночь горела в ее мозгу. Огромные облака неслись над мокрыми тротуарами и над прошедшими дождями отражаясь в них как текучие реки. Распахнутые пространства вливались в ее окно и ей казалось, что это ветер улицы приносит ей судьбы и голоса.
И так ей все было ясно, и видно, и понятно: и тот старый перрон, и погибшая под колесами товарного поезда собака Жулька так были понятны и видны ей, словно она смотрела на них сверху через десятки метров прозрачной голубой кристально чистой воды.
И так была понятна ей эта собака, как ни была она понятна ни одному другому человеку на свете. И как живая вставала она со страниц ее книги. Вот она смотрит с обложки журнала, приподняв обожженную ногу.