И так была понятна ей эта собака, как ни была она понятна ни одному другому человеку на свете. И как живая вставала она со страниц ее книги. Вот она смотрит с обложки журнала, приподняв обожженную ногу.
Вот они, товарняки, стоят у причалов, готовые сдвинуться и повезти по морям российских плоскогорий песок, хлеб, чугун и гальку. Вот она, Родина.
Вставал рассвет и опять ночь падала на землю.
И какое чувство дикого непонимания рождалось у нее, когда она читала чужие произведения. Как можно так убого писать и можно ли жить в этом замкнутом и жалком мирке?..
Наступил день, когда в литературном еженедельнике, посвященном творчеству молодых, Вероника с удивлением прочитала свою фамилию.
" Какая же я молодежь?.. - спросила она себя, - Мне 38 лет, моя первая книга вышла шестнадцать лет назад. Правда, она была единственная, но не в этом дело."
Сразу было видно, что рецензент поставил ее на отдельную доску. Нельзя не замечать того, что очевидно.
Еще с большим удивлением она прочла в конце этой длинной статьи имя Владика Бухнова. "Не может быть! - сказала она себе."
Нет! В тексте точно стояла его фамилия. Больше того, именно посвящением ему кончался мемуар. В тексте было приведено и само произведение.
"Не секрет, - писал критический Сенека, - что в наши дни поэты утрачивают квалификацию. Чеканная, литая строка стала редкостью. Кто может теперь ею похвастаться? Тем более приятно отметить молодого поэта Владислава Бухнова. В альманахе он, правда, представлен только одним стихотворением, но оно стоит того, чтобы привести его полностью:
В МУЗЕЕ ВЕЛИКОГО ПОЭТА
Страдал
Поэт.
Погиб.
Невинный!
Теперь
Портрет
Висит
В гостиной.
Пожелаем же молодому поэту, так смело заявившему о себе, дальнейших поэтических успехов!"
4
Вероника продолжала работать, она много писала. Она успокоилась. У нее появилась уверенность в себе. А без уверенности не бывает удачи.
Ее произведения пробивали себе дорогу.
Теперь она писала по три часа в день. Да и не было смысла работать больше над произведением, если главная идея выражена.
Она работала у распахнутого окна и иногда ей казалось, что строка в ее рассказе звенит, как ночь за окном.
" Счастье! - думала она, - Откуда мне дана эта свобода, эта ясность мысли, эта уверенность в себе?.."
По ночам ей казалось, что черт показывает ей язык. И она смеялась над своими глупыми мыслями. Ну что же, ведь у каждого писателя есть свои маленькие секреты.
Наступала, приближалась зима.
Белый иней припорашивал по утрам карнизы и желоба зданий, желтые листья устилали аллеи и переулки, и ее проза становилась прозрачней и тоньше. И смешно и интересно было Веронике наблюдать, как каждое явление природы и улицы, даже изгиб черных прутьев сиреневого куста за окном, отражаются в самом характере и построении ее произведения. Она видела что природа и она сама - это одно целое, одно и то же.
В ноябрьские ночи у теплого электрического камина словно ветер нашептывал ей слова, как буд-то поземка из далей Тверского края приносила ей эти строки:
Из тьмы снегов,
холмов, соборов
несется зов
церковных хоров.
И шариковые ручки на полке камина так пахли, как в детстве, как те две первые шариковые авторучки, зеленая и малиновая, которые только что появились, как редкость. И ей их привезли и подарили. Из Польши. О, как же они тогда, в детстве, сладко и радостно пахли!
" Я только начинаю жить." - думала Вероника.
Иногда Саша стоял за ее спиной и смотрел как она работает. И однажды он спросил:
- А что ты делаешь?
- Как что?.. Пишу.
Но зима прошла со всеми ее гирляндами и шарами. Уходила белая снежная старуха из домов и из подворотен. Самая жгучая, самая памятная зима в жизни!
5
Наступил май. Вероника похорошела и в ней появилось что-то змеиное.
Иногда, когда она писала, с ней случались легкие приступы. Как бы секунды мгновенной потери сознания. Голова начинала кружиться.
В эту ночь она писала "Круг". Книга уже вышла из объема десяти листов. Сознание было ясное и Веронике казалось, что кто-то другой, высшая сила, водит ее пером.
Когда она заканчивала тринадцатую главу, она вдруг увидела, что стеклянные глаза черта на конце авторучки светятся зеленым огнем. В них отражались огни горевших внизу реклам.
Вероника закончила 13 главу и легла на диван, чувствуя легкое головокружение. Вдруг какое-то неотчетное чувство заставило ее подойти к столу. Она протянула руку и дотронулась до пера. Глаза черта загорелись красным огнем. " Ну конечно, - подумала она, - это отражаются огни "Аэрофлота".
Вероника склонилась к столу и начала писать "Зеленую радость". Она и сама не знала, почему взялась писать этот рассказ. Когда она писала первую строку, то не знала какова будет следующая.
И прежде Веронике всегда казалось, что ее рука не успевает записывать ее мысли и ощущения. Часто она проигрывала будущее произведение в своем сознании, так же, как Моцарт или Шопен проигрывают в голове свою будущую музыку, будучи не в состоянии сразу мгновенно занести ее на нотную бумагу. И у нее часто появлялась мысль что лучше сразу записать эти мысли и ощущения на какую-нибудь магнитную ленту, чем долго оформлять на бумаге. Мысль уносилась вперед и ввысь с космической скоростью, и она успевала записать только ведущие, самые главные и неожиданные отрывки.
Ее перо летало по листу бумаги с необыкновенной скоростью. Произведение росло и развивалось. Она знала, что не сможет запомнить и записать его сегодня полностью, и ей не терпелось закрепить мысль, чтобы не приостановить ее естественного развития. Поэтому она сокращала мысль насколько возможно, и это было уже не прозаическое повествование, но и не поэзия, а нечто необычное. Это была мысль, заключенная в литературную форму.
Она и раньше знала, что никаких "произведений" вообще не существует, а есть только одно чувство и его реализация. А в какой форме это проявится, не имеет значения. Форма в искусстве не имеет значения. Это только посредственность держится за форму, потому что не имеет самостоятельной мысли и держится за существующие образцы.
Наконец повесть была закончена. Окончательно обессиленная, Вероника упала на кровать и забылась в полубреду.
- Что с тобой, Вера?.. - спросил утром муж. - Ты больна? Смотри, какие у тебя синяки, какие круги под глазами.
- Ничего, ничего, Саша. Подай мне то, что я вчера написала.
Тут же она поняла, что написала что-то необыкновенное. Строки стояли как литые. Когда она читала эту вещь то как будто какой-то гул проносился через ее сознание, и она испытывала те же ощущения что испытывала когда писала эту вещь. Мгновенная радость осветила ее лицо и голова упала на подушку.
6
- Малокровие. Обычная картина, - сказал врач, подавая рецепт. - Рекомендую хорошее питание, отдых, полноценный сон. Пока серьезных нарушений не вижу. Хорошо бы отдохнуть в санатории, на даче.
7
Летние вечерние тени летали и порхали над улицей имени Вешних Вод прямо над ее пересечением с улицей Красная Сосна Тринадцатая улица.
- Слушай меня , Вероника, внимательно! - говорил прапорщик Саша, только что вернувшийся домой со службы и поэтому еще не успевший снять свои сапоги.
Сегодня Саша был на овощебазе, поэтому домой он вернулся немного под шафе и ему хотелось поговорить с женой.
С овощебазы Саша привез большую красно-малиновую сетку дефицитной картошки, а так же в автобусе он успел отметить день рождения своего товарища, тоже прапорщика. Поэтому ему хотелось или пообщаться с Вероникой или сходить на улицу Красная Сосна Одиннадцатая улица в пельменную.
- Поедем в деревню, к моей матери. Врач говорит чтобы ты не работала, отдыхала. Вот и будешь там отдыхать. Научишься карасей ловить. Потом пойдут грибы, опять же яблоки, фрукты. Ты, Вера, можешь в деревне с моей матерью провести все лето. Поедем, Вера! Поедем, Вера! Я возьму отпуск.
- В деревню я не хочу.
- Поговори тогда в своем Союзе Писателей. Хочешь, я туда сам схожу, поговорю. Может быть тебе дадут путевку в санаторий, в Дом Отдыха. У вас, у писателей, даже тут в Переделкино рядом есть какой-то дом отдыха.
- Да кто мне даст путевку, Саша? Ты же знаешь, я не литературный генерал.
- Не имеют права не дать. Вон как хорошо про тебя в газете написали.
- Да кто их читает, эти газеты.
Но газеты читали.
"Зеленая радость" неожиданно произвела фурор. Эту небольшую книжку объемом в два листа перевели на Западе и газеты написали что в Советском Союзе появился первый модернист.
- И единственный! - зло сказала Вероника, прочитав "Литературную Газету".
Книги, как всем хорошо известно, чаще всего читают молодые девушки. Так было всегда во все эпохи. Так было и во времена поэтов Пушкина и Державина. Так было и в золотом предвоенном 1914 году, летом, перед самым началом Первой мировой войны, когда люди еще не подозревали и не догадывались что скоро начнется война. И девушки в тот год читали летом книжки на дачах: в саду на скамейке и на веранде. Молодые девушки и дамы составляют 80% читателей романов. Правда они не всегда дочитывают их до конца: потому что пришел Иван и читать уже некогда.
Поэтому неудивительно, что Вероника Тушнова, женщина-писатель, с ее глубоким знанием женской жизни и души вскоре стала самым популярным автором.
Журналы заполнились именем Вероники Тушновой. Ее имя склоняли на каждом углу, во всех обзорах и на всех заседаниях. Критики набросились на нее, как псы на серну.
Вдруг оказалось, что она единственная, кем всегда интересуется публика, кого можно всегда ругать, принимать, или не принимать, любить и восхищаться. Какой бы вопрос современности не поднимался, все опять упиралось в ее имя.
Вероника стала получать из секретариата Союза Писателей приглашения на всевозможные форумы и во всевозможные комиссии. На любом крупном культурном мероприятии она должна была обязательно присутствовать или показаться хоть на минуту. В Министерстве Культуры для нее держали специальную машину. То же самое было в Союзе Писателей. Было известно, что она нигде не задержится ни на одну лишнюю минуту.
Особенно полюбили ее вдовы умерших писателей. Иногда ей казалось, что она только для того и родилась, чтобы выступать на похоронах. То и дело она поднимала трубку и слышала хорошо знакомую фразу: " Николай Иванович Вас так любил!.. Или Петр Николаевич..."
Но ее здоровье подтачивалось. Она худела на глазах. В ее взоре появилось что-то такое, от чего иногда вздрагивал какой-нибудь писатель.
- Знаете, - говорил редактор одного печально знаменитого журнала, - она нас всех считает за идиотов. Обратите внимание, как она смотрит на вас, когда слушает. Знаете, что она думает при этом?.. Ведь ей абсолютно на вас наплевать. Она никогда не читает критики о своих вещах. Ее это не интересует.
И это была правда. Критики о себе Вероника никогда не читала. Она считала, что критикой читатели не интересуются, а кроме читателей чье-то иное мнение ей было безразлично.
Одному критику она сказала:
- Как не плюй на бороду писателя Некрасова, сам весь в соплях и останешься.
Между тем ее здоровье падало. Она побледнела и синие круги уже не расходились под ее глазами.
Осенью ей выделили дачу в Переделкино. Это был большой двухэтажный особняк. В нем было слишком много места для двух человек. Первый этаж этого особняка занимала вдовствующая супруга почившего литератора, намеревающаяся устроить там литературный музей.
Зиму Вера провела в Ялте. Ей было плохо. Врачи не могли установить точного диагноза.
Она сменила квартиру, перебравшись в старый центр Москвы.
В старом дореволюционном доме на пятом этаже, в каменном фонаре, располагался теперь ее кабинет. Внизу поселился какой-то сумасшедший художник, легендарный модернист, в молодости делавший, как говорят, гениальные картины.
Уже давно его работ никто не видел, потому что он ничего не писал, а только скитался по Москве. И от былого благополучия и всесветной известности у него осталась небольшая комната в старом доме да потертое пальто. И все его работы уже уплыли на пароходах в Америку.
И часто Веронику кто-то под аркой хватал за рукав пальто, и хриплый голос среди стекол от разбитых бутылок и окурков кричал:
- А я творческую пишу сейчас, творческую! Вероника, Верочка, Тушнова! Творческую!
Она отталкивалась рукой от дикого видения, от этого старого человека, который неизвестно на что жил и чем занимался, кажется даже собирал по помойкам бутылки.
- А приходите ко мне, Верочка, Вера! Я вас нарисую! Портретик, Вера, портрет! Творческая работа, Вера, творческая!
Она засовывала ему в руку трояк или рубль, что оказывалось в кошельке, и брезгливо убегала. И долго еще маячила за ней серая сутулая фигура, размахивающая руками.
8
Как-то вечером она сидела за работой. Вдруг ей пришла необычная мысль.
Она долго и со все возраставшим изумлением смотрела на авторучку. "И как это я раньше об этом не подумала?" - сказала она себе.
Она подошла к этажерке и взяла флакон с красными чернилами, которыми писала. Флакон был почти полон.
- Странно!
Она подозвала мужа, вышедшего к ней из кухни.
- Ты ничего не делал в кабинете? Не покупал когда-нибудь красные чернила? Не ставил их на полку?
- Что ты, Вера. Ты же знаешь, я никогда ничего не трогаю в твоем кабинете, - сказал испуганный муж, который теперь подходил к жене так же осторожно, как осторожно проходит прохожий под Пизанской башней.
- Странно, очень странно! - повторяла она, с недоуменим и страхом глядя на авторучку.
"Как она может так долго писать? - спрашивала она себя, - Ведь я ее почти никогда не заполняю."
Она вспомнила, что уже давно не заполняла. В эту минуту черт на конце авторучки вдруг мгновенно высунул свой маленький красный язычек и резко и больно укусил ее мелкими зубами за палец.
- Что за черт?! - закричала она. На секунду ей почудилось, что она не одна в комнате, что кто-то еще живой в виде черта сидит и глядит на нее с конца авторучки.
- Что за черт?! Что за черт?! - кричала она и заходила по комнате.
В чем же дело? Что за странная история?..
Потом она успокоилась.
Все это можно было бы забыть и принять за случайность, если бы так не ныл и не болел укушенный палец.
Вероника отметила уровень чернил в ручке и флаконе, и стала запирать кабинет на ключ.
Она подумала о новейших достижениях, которые тут, может быть, помогли реализовать какой-то другой принцип расходования чернил. Но как такое может быть? Как втиснуть большое количество воды в маленькую авторучку? " Что за странная история?" - недоумевала она.
Через несколько дней она увидела, что уровень чернил в ручке понижается. Через неделю они подошли к концу и ей пришлось снова заполнить баллончик.
Она все больше худела и походка у нее уже становилась какая-то солдафонская. Может быть какая-то другая женщина и не обращала бы на свое здоровье такого внимания, и жила бы себе потихоньку как-нибудь, но Вероника привыкла прислушиваться к себе. Она словно бы высыхала.
И в крещенскую ночь, когда за окном ломили морозы, она вдруг ясно поняла, кто выпивает у нее кровь из жил.
- Будь проклята ты, эта Литература! - закричала она.
Как ни дика, как не страшна была мысль, но она оказалась правой, как право все что неприемлемо.
" Уж не схожу ли я с ума?" - спрашивала она себя, отлично понимая, что ее сочтут за сумасшедшую, если она выскажет вслух свои мысли.
Тайно, осторожно, чтобы никто не узнал ее имени, она отдала страницу своей рукописи на экспертизу. И последняя надежда рухнула! Это оказалась кровь, смешанная с каким-то реактивом.
Узнала Виктория и что означает тонкая арабская надпись ;;;;;; ;;;; на конце пера. Она означала "Черт Гений!". Вот что она означала!
Теперь Вероника Тушнова старательно высчитывала, сколько крови входит в один объем авторучки и сколько страниц этим объемом крови можно написать. Один и шесть десятых кубика хватало на 11 страниц.
Она считала на электронной машинке, сколько крови у нее еще осталось. И если бы кто-то только узнал, какими вычислениями она постоянно занята! Она перестала давать автографы и они стали цениться на вес золота. Она начала изучать стенографию и скорость ее письма необыкновенно возросла.
Ее характер от постоянного самоанализа стал портиться. Она жила в каком-то бреду в состоянии вечной самоизоляции. Дни вставали и проходили как встают и пропадают города за окнами идущего поезда. Она начала оскорблять редакторов и игнорировать чужое мнение. И даже было, что в какой-то редакции она бросила:
- Ничтожества!
Однажды она отнесла авторучку, которая не давала ей жить и которую она не могла бросить, к мастеру, чтобы тот ее развинтил и посмотрел. И с невольной болью она смотрела как мастер поддел пинцетом край пластмассового баллона и как на его пальцы вылилось несколько капель драгоценной жидкости.
- Ничего особенного, - сказал мастер, возвращая ее экземпляр, - ручка как ручка.
Да и она сама увидела, что ручка как ручка.
Тогда она начала примешивать к красным чернилам фиолетовые и вдруг стала писать тяжелую скрипучую прозу. Через несколько дней перо покрылось легким ржавым налетом.
- Ну уж нет!- закричала Вероника с лихорадочной поспешностью освобождая баллон.
И с каждым днем она высыхала и становилась уже какая-то страшная.
Но иногда наступали дни удивительного спокойствия, и в эти минуты просветления она думала: " Ну не глупость ли все это?" И ей казалось, что минуты просветления продлятся вечно. И в эти дни у нее рождались самые светлые, самые необыкновенные страницы.
9
В искусстве, говорят, не дают советов.
Старый писатель, вечный графоман и проповедник эпохальных истин, однажды принес на дачу Веры Тушновой старую электрическую пишущую машинку. Эта машинка была английского производства, одна из первых, выпуска еще пятидесятых годов.
- Дарю, - сказал он.
Потом они пили чай и Вероника мрачно гипнотизировала глазами захожего товарища.
И, притащившись домой, кое-как волоча ноги по земляным аллеям, старый писака вытащил из-под дивана знаменитый альбом с рисунками Маяковского и стихами Заболоцкого и, кряхтя, стал заносить туда сегодняшние воспоминания.