– Прошка! – сквозь шум и гам донесся бас Осетрова. – Держи ее! Держи-и!
Фора была большой, поэтому Сашенька счастливо избежала бы рандеву с Осетровым, но заблудилась. Петербургская сторона безо всяких планов строилась. Улочки тут и петляли, и сворачивали, пересекались, будто пьяные, под разными углами, опять же, всяких тупичков предостаточно. В один из них княгиня и забрела, а когда поняла, что прохода нет, повернула обратно к перекрестку. Но здесь ей путь перегородил Прошка, приказчик Осетрова. Встал, растопырил руки:
– Попалась!
Сашенька бегом назад. С обеих сторон дома с закрытыми дверьми, а впереди забор. Махнуть, что ли, через него? Высокий, дьявол! Эх, где наша не пропадала!
– Стой, стой!
Сашенька взобралась на самый верх, оставалось лишь зажмуриться и спрыгнуть, как ее схватили за ногу.
– Стой, говорю!
– Помогите! Убивают! – завизжала Тарусова, пытаясь вырвать конечность из рук преследователя.
Не удалось. А на крик ни одна ставня не отворилась.
– Кричи! Кричи громче! Чтоб Калина быстрей приехал! – ухмыляясь, подначивал ее рябой Прошка.
Стоя внизу, он нагло пялился Сашеньке под юбку.
– Ах ты, паскудник! – Тарусова рискнула оторвать от забора правую руку и замахнулась, целясь Прошке меж глаз.
Тот от испуга выпустил ногу, отскочил и показал кулак:
– Не балуй! Я тебе… Ой!.. Мария Никитична? Вы?!
Час от часу не легче.
– А я искал вас, в газету ходил…
Дорога в чужой палисадник теперь была свободна, но любопытство удерживало Сашеньку на заборе:
– Зачем искал?
– Разговор имею. Секретный! Тайну хочу открыть. Чтоб о ней в газете прописали. Про того, кто Сидора убил!
Господи, Господи, неужели удача? Сашенька посмотрела испытующе в карие Прошкины глаза. Похоже, не врет! Рискнуть?
– Помоги спуститься! Глаза только прикрой!
Тарусова приземлилась мягко – Прошка заботливо, чтобы не упала, ее поймал.
– Рассказывай!
– Тише! Не здесь! Давайте у вас дома часиков в шесть.
– Почему не сейчас?
– Про Калину забыли? Он по всей Петербургской кружит, вас ищет. Пойдемте, пойдемте быстрей, я калиточку покажу, вы не заметили… Адрес только скажите…
Дома встречаться с Прошкой не хотелось.
– Давай в трактире «Дедушка».
– С ума сошли? Увидит кто, я пропал.
– Ладно! Дом Живолуповой знаешь? На Резной? В квартире Антипа Муравкина ровно в шесть…
– Но…
Договорить Прошка не успел. И калитку спасительную показать тоже.
Не снижая скорости на повороте, с перекрестка в тупичок влетели дрожки.
– Что, племяшка, попалась?
Лошадь притормозила, Калина Фомич бойко спрыгнул.
Сашенька было побежала, но споткнулась о камень, больно ударившись коленками и ободрав руки.
Приподняли ее за волосы:
– Предъяви-ка мордашку!
Тарусова встретилась с купцом взглядом.
– Эге-ге! Марья Никитична! А я ведь предупреждал…
Осетров больно двинул Сашеньку ногой в живот.
Она повернула молящие глаза на Прохора, но тот отвернулся.
– Чего тебе надо, тварь? Молчишь, курва? Щас я тебя разговорю…
Но кулак до Сашенькиного лица не долетел, потому что сзади Осетрова обхватил мастеровой с напомаженными волосами. Сашенька так и не поняла, откуда и когда он появился.
Калина Фомич от неожиданности выпустил Сашенькины волосы.
– Пусти! А ну пусти, говорю! – Калина Фомич силился вырваться от невидимого им противника, но мастеровой с франтоватыми усиками был крепок. – Ты чего стоишь? – крикнул купец Прошке.
Тот попробовал сблизиться и тут же получил от нападавшего сапогом под коленку и скрючился.
– Уй-е-е!
– Растяпа! Что хоть за хрен меня держит? – спросил его Осетров.
– По виду работяга! – со слезами на глазах простонал Прошка.
– Чего тебе надо, фабрика? – Калина Фомич в очередной раз безуспешно попробовал освободиться от хватки.
– Кончай, дядька, безобразничать! Девок бить – последнее дело!
– Жену учу. Имею право! Ну, пусти!
Сашенька, после удара под ребра дышавшая с большим трудом, прошептала:
– Помогите… Помогите… Я не жена…
– Врешь, значит, господин хороший…
– Что ты мнешься! – крикнул раскрасневшийся от бесплодных потуг Осетров Прохору. – Заходи сзади!
Внезапно, откинувшись головой, он стукнул мастерового затылком по лбу. Тот от неожиданности на миг ослабил хватку и сразу получил локтем в грудь. Отлетев почти на сажень, Сашенькин заступник боком приземлился на деревянную мостовую.
– Вали отсюда, а то изуродуем, – посоветовал ему Калина Фомич.
Мастеровой вскочил как ни в чем не бывало и двинулся на Осетрова.
– Еще захотел? – крикнул купец.
Дальнейшее произошло стремительно. Сашенька ойкнуть не успела, как Осетров оказался на земле.
– Ты тоже хочешь? – спросил мастеровой у Прохора, подув на кулак, словно на ружье после стрельбы.
– Спасибочки! В другой раз!
– Тогда забирай хозяина и проваливайте!
Прошка, припадая на поврежденную ногу, доковылял до Осетрова. Тот стонал, из носа хлестала кровь; без посторонней помощи встать купец не смог.
– Пособи! – попросил он возницу.
Мастеровой присел возле Сашеньки:
– Жива?
– Угу!
– Ребра целы? Ну-ка вдохни полной грудью! Не больно?
– Не! Спасибо вам!
– Да не за что…
Прошка, усадив Осетрова в дрожки, сам устроился рядом с возницей.
– Но, родимая! – хлестнул тот кобылку.
Приказчик кашлянул, Сашенька обернулась. Прошка подмигнул ей: мол, помнишь про встречу?
– Тебе что, добавить? – вскочил мастеровой.
– Нет, нет! У меня глаз сам по себе мигает!
– Еще раз мигнешь – выбью!
Когда дрожки скрылись за поворотом, неожиданный спаситель помог Сашеньке подняться.
– Позвольте представиться, сударыня, – Юрий Ципцин. Невская стеариновая артель.
– Маруся.
– Очень приятно-с! Толстый этот кем тебе приходится?
Господи! Опять придется врать. Как надоело…
– Да хозяин это… Соблазнить хотел. А я хозяйке донесла и расчета попросила. Ну, и вот сегодня в церкви нос к носу столкнулись…
– Каков боров, однако! Жаль, не знал. Покалечил бы…
– Ой, что ты, грех это…
– Грех прелюбодействовать…
– Еще раз спасибочки. Мне пора.
– Нет уж! Вдруг за углом поджидает? Давай провожу…
Отказать было невозможно. Мастеровой подхватил Сашеньку под ручку, и они отправились гулять. Времени до назначенной встречи было предостаточно, дом Живолуповой находился неподалеку, поэтому княгиня позволила угостить себя мороженым с лимонадом, потом совершила променад вдоль пристани, где запах реки и скошенного сена причудливо смешивался с ароматом заморских пряностей, хранившихся на складах. Не торопясь, дошли до Сытного рынка, где Сашенька (наконец-то!) купила огурцов с пупырышками, завернули ненадолго в зоосад. Пришлось ахать и охать, изображая изумление впервые попавшей туда кухарки.
Ципцин был красив, гимнастически сложен (иначе вряд ли бы справился с грузным Осетровым), вел себя галантно и обходительно. Интерес свой мужской не скрывал, вздыхал, сжимал ладошку, однако границ не переходил и глупостей не делал.
Расстались с Юрием за квартал до дома Живолуповой. Сашенька твердо отказала в будущем свидании (зачем обманывать хорошего человека?), но на прощание с благодарностью чмокнула в щечку и назвала Юрочкой.
Получив несколько дней назад ключ от муравкинской квартиры, Сашенька носить его в ридикюле не рискнула – спрятала в выемку между каменной стеной и дверным косяком. В сумочку и любопытный Володя может заглянуть, и Татьяна в поисках пудры (девица тайком от родителей давно уже пользовалась косметическими средствами), да и Клашка не считает зазорным нос сунуть.
Поблагодарив себя за предусмотрительность (не надо взад-вперед мотаться), Сашенька пересекла двор, торопливо кивнув дворнику Кутузову, достала украдкой ключ и открыла дверь.
Петербург смраден. Миазмы, дым от костров, болотный дух, аромат гниющих деревянных мостовых, вонь от бочек с отбросами, стоящих в каждом дворе, запах лошадиного навоза покидают город редко, лишь когда дует свежий ветер с залива. Потому летом, когда воздух недвижим, жители стремятся перебраться за город, на дачи.
Оставшиеся же стараются не замечать зловония. Но в полуподвале у Муравкиных сие было невозможным: будто искусный парфюмер сконцентрировал там все отвратительные запахи. Сашенька немедленно раскрыла окна.
Прошка опоздал на полчаса.
– В странном месте вы обитаете, – почесал он затылок.
– Осведомителей у меня много, многие, как ты, боятся в людных местах…
– Понятно! – объяснение Прошку успокоило. – Но окна все же закройте!
– Хорошо, – вздохнула Сашенька. – Как Осетров? Оклемался?
– Оклемался! На острова поехал с семьей.
– Рассказывай!
– Я… – начал было приказчик и запнулся. – Я Стефанию люблю, а она – меня. Жениться хотим! Вот Стешка и надоумила все рассказать вам…
– Стешка? – удивилась княгиня. – Кто это?
– Как кто? Дочь Калины Фомича. Приемная.
Сашенька припомнила толстую, похожую на мать девицу.
– А Осетров нашему браку противится.
– Потому что капиталом ты не вышел?
– Да хоть бы и вышел…. Не хочет Калина Фомич Стешке приданого давать. Дочка-то не родная! Вот и распустил слух, что чахоточная. Мол, от Аграфены Миничны заразилась.
– Это супруга Осетрова? – уточнила Тарусова.
– Она самая. Как умрет Минична, Осетров Стешку в монастырь запрет. И тогда все деньги ему достанутся. А он ведь их не заработал. Просто охмурил богатую вдовушку! Калина, как и я, из приказчиков. У Телепнева служил. Слыхали про такого?
– Да, – не соврала Сашенька.
Слышала. Точно слышала! Только вот где и когда?
– Телепнев монопольно торговал сукном ричардсовской мануфактуры. Товар, конечно, дорогой, но важные господа исключительно из него костюмы шьют. Почитай, самое известное в России аглицкое сукно! Наше-то, отечественное – для бедных, шерсть потому что дрянная. Калина Фомич сидельцем у него начинал, потом в приказчики выбился. Но всю жизнь прозябать там не собирался. Мечтал о собственном деле. А как его завести без денег? Начал невесту себе подыскивать, сваху нанял. Мужчиной он тогда видным был, не то что теперь. Вот внешностью Аграфену Миничну и зацепил! Первый ее муж, купец Полуянов, умер не вдруг, тоже чахоткой страдал, но дело свое успел выгодно продать, а деньги в облигации обратить. Женихов вокруг Миничны крутилось много, но Калина статью всех обошел. Как поженились, капиталец он, естественно, к рукам прибрал. Прикинул, а доход-то по облигациям невелик. На бирже играть Калина Фомич боялся. Там и взлететь можно, и кубарем с горы покатиться. А чего он умел? Что знал? Только одно – ткани ричардсовской мануфактуры. Вот и написал мистеру Ричардсу: «Так, мол, и так, Телепнев – монополист, потому большие накрутки делает на сукно, аж сто процентов, а я готов торговать за пятьдесят. Отдайте, мол, мне контракт». Ричардс иначе рассудил. Телепнев в год сукна продавал корабль, если количество купцов удвоить, а цены понизить, то будет продаваться два корабля. И согласился, благо Осетров отсрочку не просил, готов был предварительно платить.
– Прохор, не знаю по отчеству… Тут запах скверный! Может, сразу к убийству Муравкина перейдешь?
– Погодите чуток, иначе непонятно будет. За неделю до того, как к Калине первый корабль приплыл, случилось несчастье – у Телепнева склад сгорел со всем товаром!
– Осетров поджег?
– Ну а кто, по-вашему?
– Хвастался?
– Нет, конечно! Калина не дурак. Но мы-то с вами понимаем… Товар, правда, был Телепневым застрахован, и с Ричардсом Козьма Сысоевич рассчитался, но в дальнейшем кредите англичанин ему отказал. А денег у Телепнева не оказалось! И Осетров неожиданно для себя стал монополистом. Естественно, к нему и все работники Телепнева перешли. В том числе и лучший, Пашка Фокин!
– Пашка Фо! – поняла Сашенька.
– Вы и про него слышали? – удивился Прошка.
– А как же! – надула щеки княгиня.
– Царствие небесное Пашке… – вдруг сказал приказчик.
– Что ты несешь? Говорят, жив он, в деревню переехал.
– Нет! Этот слух Калина пустил. А на самом деле Пашку убили, тем же образом, что Сидора: отрубили голову, а тело утопили. На Малой Невке около моста Каменноостровского луг имеется. Из строений там один сарай. Большой такой сарай. Вот в этом сарае Пашку и убили.
– Откуда знаешь?
– Сидор по пьяни рассказал. Он своими глазами видел!
– Да ну! – присвистнула Сашенька.
Похоже, поймала она удачу за хвост!
– Прошлый год на Петра и Павла Сидор напился до свинячьего визгу. Брат его в те времена еще в деревне пастухом ходил, потому праздновал Сидор с другой компанией в трактире на Каменноостровском проспекте. Сам не помнил, каким лешим его к Невке понесло. Может, искупаться хотел. Неважно! Проснулся он ночью около этого склада. Пить ему захотелось. Спустился к речке, ладошкой водичку зачерпнул и вдруг услышал: «тук», «тук». Решил Сидор: дрова внутри склада рубят! Решил зайти, вдруг в честь праздника чаркой угостят? Хорошо, не успел. Дверь внезапно отворилась, а оттуда человек вышел, в руке Пашкину голову держит. За волосы! Ночи-то белые, видно все отлично. Взял человек лопату, закопал голову и обратно в сарай. Через минуту на тачке вывез Пашкино тело, подвез к воде, к ноге точильный камень привязал и бултых в воду. Перекрестился и ушел. Сидор еще час под берегом прятался, боялся вылезать. Только под утро домой приперся…
– А кто? Кто убийца? – Сашенька была на седьмом небе от счастья.
Она, именно она оказалась права. Оставалось услышать уже известное ей имя…
– Сидор не назвал. Сказал, что доит супостата, как Сидорову козу!
– Черт побери!
– Но умный-то человек ведь и догадаться может.
– Ну и?
– Осетров Калина Фомич!
– Это с чего вдруг?
– Слышали, что Сидор к Осетрову в компаньоны набивался? А с какой стати? Значит, знал что-то про Калину.
– Это не доказательство. Предположение!
– Нет, барыня-сударыня. Я тем утром, когда Осетров Сидора уволил, разговор их подслушал. Как Калина про расчет сказал, Муравкин на дыбки. Я, мол, в полицию пойду. А Фомич усмехнулся: «Тебя же, дурака, и посадят, за клевету и вымогательство! Если, конечно, до суда доживешь». Но, видать, решил Калина не рисковать. Вдруг бы и вправду Сидор пошел? Потому-то Муравкин и сгинул!
Мысли скакали у Сашеньки галопом. Вроде как все сходится. Только вот…
– За что Осетров Сидора убил, теперь мне понятно. А вот за что Пашку? Сам же говоришь – лучший приказчик!
– За это и убил. Про Матрену Ипатьевну Дондрыкину не слыхали?
Сашенька пожала плечами. И эта фамилия знакома, но, опять же, когда и где звучала, вспомнить не смогла.
– По молодости Дондрыкина содержанкой была, потом в этом самом доме, где мы сейчас находимся, квартиру снимала и принимала разных господ. За деньги, разумеется. И Калина к ней хаживал, и Ричардс, когда наезжал, не брезговал. Баба редкостной красы, потому, видать, и уболтала нашего англичанина монополию Осетрова прервать. Контракт ей дать!
– А деньги у Дондрыкиной откуда?
– Ласки свои она дорого ценила. Вот и накопила!
– Да кто бы ее в гильдию принял?
– А у нее на лбу «гулящая» не написано. И желтого билета Матрена никогда не имела. Происхождения она, опять же, купеческого. В общем, приняли в гильдию без сучка и задоринки.
– Происхождение происхождением, однако надобно умения иметь. На перинке торговать не научишься.
– А она сама торговать и не собиралась! На это дело будущего мужа хотела поставить. Угадайте-ка, за кого собиралась?
Княгиня для ответа уточнила:
– А лавку она когда, в прошлом году открыла?
– В июле!
– Пашка Фо?
– Точно! Калина, как узнал, рвал и метал. Пашку на коленях умолял, в компаньоны звал. А тот – ни в какую. Взял расчет. Сказал мне: «Съезжу в деревню за благословением родительским, а через недельку вернусь. Потому что товар должен приплыть из Англии». Обещал меня старшим приказчиком взять!
– А как же письмо? – вспомнила Сашенька. – Говорят, Пашка написал, что, женился и в родной деревне жить остался.
– Я же уже объяснял: это Калина нарочно слух распускает, – напомнил Прошка. – Следы пытается замести.
– А невеста, Дондрыкина эта, или как там ее, она-то Пашку своего не искала?
– Это вы у нее спросите.
– Спрошу. Обязательно спрошу!
– Ну что, Мария Никитична? Как вам моя история? Не зря встретились?
– История замечательная.
– Пропишите про Калину в газете?
Княгиня сделала вид, что задумалась, потом покачала головой:
– Нет! Фактов мало. Одни только слухи и домыслы.
– А рассказ Сидора? – возмутился Прошка.
– Кроме тебя его кто-нибудь слышал?
– Не знаю! Мы тогда вдвоем пили.
– Вот видишь! Скажут, что ты все придумал. Для газет доказательства нужны. Иначе нас за клевету засудят.
– А доказательства имеются, – самодовольно улыбнулся Прошка. – В день, когда полиция в нашу лавку с обыском пожаловала, Калина Фомич с самого утра это предчувствовал. Бегал по дому, бумаги прятал. Аграфене Миничне велел драгоценности подальше убрать. Она сунулась в шкап, да как закричит! Стеша моя и проснулась. У ее комнаты общая стенка с гостиной, отлично все слышно. На крик этот Калина Фомич прибежал. Аграфена ему: «Откуда мешок в шкапу?» Он отвечает: «Не знаю! Что в нем?» Она ему: «Сам загляни!» Осетров через секунду: «Сидор!» Дальше Стеша не слышала, они в спальню к Аграфене Миничне перешли. Зато я кое-что видел! Когда Осетров в дрожки садился, чтобы на поминки ехать, под ногами у него лежал заплечный мешок.
– Отлично! Отлично! – обрадовалась Сашенька. – Стешка твоя готова показания в суде дать?
– Не знаю! Вряд ли… За мать боится. Той жить год от силы остался. А вдруг Аграфену Миничну виноватой признают, что на мужа не донесла?