Единственный вопрос: пришел ли Влад просто ее повидать? Или – что скорее – он по делу?..
Однако выяснять это на виду у всех никак не следовало. Надя поспешно миновала вахту, тепло улыбнулась красавцу, с достоинством приняла цветы и кокетливо произнесла:
– О, Влад! У тебя безупречный вкус!
– А как иначе для безупречной девушки? – дежурным комплиментом ответил тот. И с ходу ринулся в атаку: – Надюш, я уже знаю: смена у тебя до шести. Сейчас половина. Сбежишь пораньше или мне подождать?
Ого, как резво! А за колонной, у лестницы, Катюха затаилась. Внимательно наблюдает за мизансценой. Вот и пусть обзавидуется!
– Мы куда-то идем? – светски поинтересовалась Надежда.
– Да, – кивнул Влад. И без запинки представил программу: – Если ты уходишь сейчас – успеваем по коктейлю. Потом в театр. «Жизель», в Главном, билеты в ложу бенуара. А на десять я ресторан заказал.
Слов нет: заманчиво. Да, похоже, у них будет отнюдь не деловая встреча – в ее программу театр обычно не включают. Но почему так неожиданно? Хоть бы за денек предупредил – она бы и оделась понаряднее, и укладку бы сделала.
Впрочем, бедные (в том смысле что одинокие) не выбирают. И Надя весело произнесла:
– Программа принимается. Безоговорочно. Я только отпро... предупрежу, что ухожу, ладно?
...И уже через десять минут Влад распахивал перед ней дверцу «Ниссана Мурано». Лимузин не столь, конечно, скоростной, как «Мазда» Полуянова, зато куда респектабельней. И лишь когда библиотека осталась позади, Надя поинтересовалась:
– Что случилось, Влад? Только, пожалуйста, не рассказывай про внезапно вспыхнувшую любовь и все такое...
Он с интересом взглянул на нее. Аккуратно влился в поток машин, медленно ползущих по Маросейке. Лукаво произнес:
– Ох, до чего же вы, московские девушки, подозрительные...
– И тем не менее, – пожала плечами Надя. – Ты неделю не давал о себе знать. А тут вдруг: коктейли... театр... ресторан.
– Я просто слишком долго собирался с духом, – подмигнул он.
Встретил ее скептический взгляд и вздохнул:
– Но в чем-то ты права, конечно. В театр мы с тобой идем не просто так. Сегодня «Жизель» – памяти Крестовской. Это ведь один из ее любимых балетов, если помнишь... А перед началом какие-то траурные речи будут. Панихиды ведь в Доме искусств не получилось...
– Ой, так ты уже знаешь! – всплеснула руками Надя.
– Знаю, – вздохнул Влад. – И, честно говоря, в шоке.
– Я тоже опешила, когда мне Антонина Матвеевна сказала, – кивнула она. – Но потом подумала: а почему, собственно, нет? Это ведь право каждого – решать, как его похоронят. Кто-то хочет Колонный зал, а кто-то – совсем без почестей.
– Абсолютно с тобой согласен. Каждый решает это исходя из собственных принципов. Но только решает сам, понимаешь? – Влад пристально взглянул на Надежду.
– А разве Крестовская не сама решила? – возразила Надя. – Как там она сказала? Хочу остаться в памяти всех навсегда живой...
– Если бы она лично произнесла эти слова – не важно кому, тебе, мне, Люсе, – было бы одно. Но Крестовская это подписала. У нотариуса, – тихо произнес Влад. – И ведала ли она, что подписывает?..
– На что ты намекаешь? – насторожилась Надя.
– Я не намекаю, я говорю впрямую, – парировал Влад. – Подписать эту филькину грамоту ее заставил Егор. И явно против ее собственного желания.
– Но зачем?
– Достоверного ответа у меня нет. Только знаешь, что сегодня мне рассказала Магда?..
* * *Магда Францевна отступать не любила. А уж когда речь идет о Крестовской – особенно. В конце концов, они с балериной были знакомы больше двадцати лет. Подругами, конечно, не стали, тут Магда иллюзий не питала. Лидия Михайловна – богиня, до нее как до неба. В ее окружении давно привыкли и принимали как должное, что она до них всех лишь снисходила. Разговаривала несколько свысока, могла и оборвать, и пошутить обидно. Она – прима, все остальные ее свита. Обычное дело. Да и где вы найдете балерину высочайшего класса, но чтобы при этом была ласковая, непритязательная и добрая? Крестовская хотя бы – старая интеллигентская школа – ко всем обращалась на «вы» и голос повышала крайне редко. А всякие новые звездочки и не такое творят. К ним тут в ресторан Дома искусств недавно одна приходила... С виду вся из себя эфемерная, изящная, утонченная. Только Магда случайно услышала, как та со своим водителем разговаривает: сплошной мат и придирки.
Крестовская, спору нет, тоже придираться умела, да еще как. Но, в отличие от прим-однодневок, расходовала свой пыл не просто, чтобы дурное настроение выплеснуть, а на общее благо. Дом искусств ведь всем своим существованием только Лидии Михайловне и обязан. Сколько раз та ездила в мэрию – сначала требовала, чтоб выделили здание, да не где-нибудь, а в центре Москвы, потом билась за ремонт, за льготы по коммунальным платежам, за ежегодные бюджеты... В итоге домик у них – конфетка. Отреставрированный особняк на Чистых прудах, свеженький, чистый – мечта! Сколько мероприятий ежегодно проходит: и выставки, и конференции, и смотры молодых талантов!.. А не козыряй Крестовская своим звездным статусом, не дави постоянно на мэра – ютиться бы Дому искусств в каком-нибудь подвальчике на столичной окраине...
Может, и нехорошо такие вопросы при жизни благодетеля обсуждать, но в Доме искусств уже давно решили: ему обязательно в свое время имя Крестовской присвоят. А то, что именно Дом искусств будет организовывать ее похороны, даже и не обсуждалось. Кому же еще? В Главном театре балерина уже больше сорока лет не танцует, близких родственников у нее нет... Все как положено: проститься в большом зале, проводить в последний путь аплодисментами... И тут вдруг такое! Ни прощания, ни похорон вообще не будет. Кремация – да еще и без единого свидетеля, Егор Егорович не в счет. Разве так положено уходить из этого мира великим людям?..
И потому Магда Францевна твердо надумала разобраться: действительно ли на то была воля балерины или старую женщину просто заставили?..
И Магда решила направиться к нотариусу. Тому самому, что засвидетельствовал последнее желание великой танцовщицы. И попробовать все у него узнать.
Антонина Матвеевна, с которой Магда поделилась своими планами, правда, уверяла, что все бесполезно и нотариальная тайна охраняется как зеница ока, но ведь попытка не пытка, верно? Выгонит так выгонит.
...Нотариус – звали его Андреем Кирилловичем – принял ее сразу и оказался примерно ровесником – чуть за пятьдесят. Магда посчитала это хорошим знаком. Раз он не молод – наверняка прекрасно знает, кто такая Крестовская. Может быть, даже на сцене ее застал. И Магда безо всяких вводных речей сразу решила хватать быка за рога. Едва вошла в кабинет, тут же бросила под нос нотариусу распоряжение о похоронах, подписанное умершей артисткой. И потребовала:
– Скажите, этот документ вы заверяли?..
Андрей Кириллович ответил не сразу. Прежде распахнул толстенную амбарную книгу, пролистал ее, отчеркнул ногтем какую-то запись... И лишь потом утвердительно кивнул:
– Да, я. Две недели назад...
– А могу я узнать, при каких обстоятельствах это происходило?
Нотариус нахмурился:
– Простите. С кем имею честь?
– Трушевская Магда Францевна, – представилась посетительница.
– Очень приятно, но меня в первую очередь интересует не ваше имя, а ваше право, – поморщился Андрей Кириллович. – Право задавать мне подобные вопросы.
– Я была близким другом Лидии Михайловны, – со значением произнесла Магда. – А работаю главным бухгалтером Дома искусств, которому Крестовская покровительствовала. И до глубины души поражена этим странным документом. И...
– Я понял, – перебил ее нотариус. – Вы обеспокоены, однако никакого официального запроса у вас нет. В таком случае...
– В таком случае послушайте и вы, – возвысила голос Магда. – Я ни в коей мере не собираюсь оспаривать документ, который вы заверили, да и, как вы совершенно верно заметили, права на это не имею. Я просто хочу спросить у вас, чисто по-человечески... Вы ведь знали, кто такая Лидия Михайловна Крестовская? Знали, что она – известнейшая балерина?
– Разумеется, знал, но...
Но Магда уже уверенно перехватила инициативу и горячо продолжала:
– Тогда вот что я вам скажу. Лидочка – в отличие от многих стариков – не очень любила говорить о смерти. Но однажды разговор у нас с ней возник. И она сказала мне совершенно определенно: что хочет, чтобы ее уход превратился в ее заключительный спектакль. И пусть она уже не сможет в нем играть, однако свой последний день на Земле Крестовская надеялась провести на публике. Я прекрасно запомнила ее слова: «Вряд ли я буду хорошо выглядеть, но, слава богу, смерть тоже можно подретушировать, а гримеры в похоронном деле работают неплохие. Только не надо никаких балетных платьев, в моем возрасте это смешно. Оденьте меня скромно, а рядом с гробом поставьте мою фотографию, на которой я молода и красива...»
Нотариус больше ее не перебивал – слушал внимательно, и лицо его все больше мрачнело. А Магда Францевна, внутренне торжествуя победу, тихо закончила:
– С ней попрощаться чуть не пол-Москвы хотело прийти... и тут вдруг такое... – И понизила голос до совсем уж доверительного шепота: – Может быть, Лидочка просто не в себе была – когда этот документ подписывала? Она ведь в последние годы... нет, с ума не сошла, конечно, но забывалась иногда...
Понимала, что ступает на зыбкую почву. Нотариус ведь обязан убедиться в дееспособности клиента – и сейчас этот Андрей Кириллович, разумеется, начнет ее заверять, что Крестовская принимала свое решение, находясь, как говорится, в здравом уме и трезвой памяти...
Однако он своей правоты доказывать не стал. Задумчиво произнес:
– Ко мне часто приходят старики... Нет, не так. Ко мне их часто приводят. Приводят родственники, друзья – кто угодно. И несколько раз мне действительно приходилось отказывать. Потому что я видел: пожилой человек не отдает отчета в своих действиях... Однако в случае с Лидией Михайловной ничего подобного не было. Я уверен и готов повторить это перед кем угодно: она была абсолютно разумна и прекрасно понимала, какого рода документ подписывает.
– Но Лидочка никогда не хотела, чтобы ее кремировали! – воскликнула Магда. – Она сама мне об этом говорила!..
Андрей Кириллович оставил ее реплику без внимания и неожиданно попросил:
– Вас не затруднит предъявить мне содержимое вашей сумки?
– Что-о? – опешила Магда.
– Откройте, пожалуйста, сумочку, – повторил нотариус. – Я хочу убедиться, что у вас там нет включенного диктофона.
– О господи, да с чего вы взяли? Мне ничего подобного и в голову не приходило!
– И все-таки покажите.
Он заглянул в сумку, открыл и вновь захлопнул Магдин мобильник-раскладушку. А потом немного виновато произнес:
– Я не хочу, чтобы у меня возникли проблемы. И, если вы или кто-то другой попросите повторить то, что я вам скажу, откажусь от каждого слова. Но сейчас – слушайте. Да, Лидия Михайловна пришла ко мне абсолютно в здравом уме. Однако этот человек, кажется, Егор, он неприкрыто на нее давил. Не замолкал ни на минуту. Постоянно повторял что-то вроде: ты ведь не хочешь, чтобы из твоей смерти устроили шоу, чтобы все газеты печатали твое мертвое лицо в гробу, а люди потом смаковали: до чего же великая Крестовская ужасно выглядит... А она только кивала. Послушно, словно ребенок. Я обычно не сторонник резких действий, но тут пришлось указать этому человеку на дверь. Тот вышел, конечно, как я ему велел, но ей уже с порога крикнул: «И про червей не забудь, если подписывать передумаешь! Тебе ведь не хочется, чтоб тебя черви жрали?..»
Магду передернуло. А нотариус тихо закончил:
– И она подписала все, что он хотел. Хотя я и говорил ей: мол, подумайте, стоит ли вам оформлять такой документ? Разве не все равно, что с вами после смерти будет? Ничего вы уже не почувствуете... Но Крестовская только пробормотала, испуганно так: «Нет-нет, Егор прав». И расписалась.
– Какая низость... – пробормотала Магда.
– А когда уже забирали бумагу, Егор обнял ее, так покровительственно, и говорит: «Лид, да не гоношись ты. Сама ведь знаешь: я тебе только добра желаю...»
– Интересно: зачем ему это было нужно?.. – вздохнула Магда Францевна.
– Не знаю зачем, – покачал головой нотариус. – Но скажу кое-что еще. На собственный страх и риск. И узнали вы об этом не от меня. Допустим, случайно от самой Крестовской услышали. Ее квартира – та, что на Тверской-Ямской, – тоже Егору достается.
– Да вы что?!
– Причем не по завещанию, которое хотя бы оспорить можно. Лидия Михайловна на него дарственную написала. Еще месяц назад. А дарственная – такой документ, что ничего с ним не сделаешь, ни один суд к рассмотрению не примет. Даже если посмертную психиатрическую экспертизу проводить и если удастся доказать ограниченную дееспособность...
– Кошмар... – пробормотала Магда.
А нотариус внимательно взглянул на нее и веско добавил:
– Но я вам, еще раз повторяю, ничего не говорил.
* * *«Бедная Крестовская...» – только и оставалось выдохнуть Наде, когда Влад завершил свой рассказ.
Даже неважно по большому счету – давил на балерину Егор Егорович или же та подписала документ по собственной воле. Хотя бы и сама захотела к нотариусу – все равно. До чего жестоко и подло: заводить со старым, плохо себя чувствующим человеком все эти жуткие разговоры о смерти, о способах погребения, о червях... Все-таки умирать надо на руках близких. А посторонним, даже с виду самым добрым и заботливым, на тебя всегда по большому счету наплевать. Все преследуют одни лишь собственные цели. Магда мечтала о том, чтобы имущество Крестовской отошло музею. Егор Егорович, оказывается, нацелился на ее квартиру. Интересно: а какой интерес у Влада? Во все эти сказки – будто он историк и работает над биографией великой танцовщицы – Надя не поверила ни на грош. В жизни она не встречала таких историков, чтобы ездили на «Нисанах Мурано» и являлись на свидание с дорогущими букетами... Да и любой настоящий ученый-гуманитарий, хоть из Америки, хоть откуда, если оказывается в Москве, обязательно записывается в столичную историческую библиотеку. Потому что таких фондов, как у них, больше нигде в мире нет. Про ту же Крестовскую полно совершенно исключительных материалов, в этом Надя сама убедилась: и программки ее выступлений, сохранившиеся в единственном экземпляре, и совсем старые газеты с ее интервью... Но Влад явно в «историчке» впервые. Иначе бы по читательскому билету прошел, а не вызывал ее с вахты.
Надя искоса взглянула на своего спутника. И задумчиво произнесла:
– Послушай, Влад... А чего ты так разволновался? Тебе-то что за дело до Крестовской? И до того, как она умерла?
Тот нахмурился. Досадливо начал:
– Я ведь уже говорил тебе...
– Да, говорил, – перебила Надежда. – Что ты историк и работаешь над биографией балерины. Но если ты повторишь это еще раз – сейчас! – я просто попрошу тебя остановить машину и выйду. Потому что не люблю, когда мне врут.
– Вот даже как! – хмыкнул тот.
А Надя горячо продолжила:
– Я хочу знать, что нужно было от Лидии Михайловны лично тебе. Тоже претендуешь на ее квартиру? Или на ее драгоценности? Или на что?
– Все, все, Надежда, ты победила! – еле заметно улыбнулся «историк». – Признаюсь как на духу. Никакой я, конечно, не ученый. И с Крестовской познакомился абсолютно случайно. И никаких видов на ее наследство не имею – хотя бы потому, что и сам неплохо обеспечен. – Он, будто случайно, взмахнул рукой, на запястье которой тусклым золотом мерцали дорогие часы.
А у Митрофановой вдруг вырвалось немного не по теме:
– И балет тебя наверняка просто бесит. Как и всех нормальных мужчин.
– А вот тут ты не права. – спокойно возразил Влад. – «Раймонду» я люблю. И «Светлый ручей» мне понравился... И даже «Болт» – по-своему оригинален.
«А Полуянов, когда мы его смотрели, весь исплевался», – мимолетно вспомнила Надя. И строго произнесла:
– Так все-таки. Что за интерес лично у тебя к балерине?..
– Да просто пожалел я ее, – дернул плечом он.
– Неправда. Крестовская – не из тех, кого жалеют. Она хотела, чтобы ей поклонялись.
– И еще... Еще она меня поразила, – медленно произнес Влад. И веско добавил: – Как не поражала ни одна из женщин до нее. Молодость, красота, лоск – это все ерунда. В женщине главное – порода. Знаешь, как мы с Крестовской познакомились? Я за ней в очереди стоял. В булочной, той единственной, что на Тверской осталась. И, помню, еще злился, что у нее все медленно выходило. Ну, как со всеми старухами. Пока выложила свои покупки на кассе... потом еще кассиршу пытала, действительно ли хлеб сегодняшний или на пакете неверную дату пробили... И в кошельке целый час ковырялась. Я уже весь кипел. Кажется, буркнул что-то вроде: мол, в ваши годы нужно дома сидеть, а не толкотню создавать... Обычно-то в таких случаях я сдерживаюсь, но тут спешил, да и настроение паршивое было... А Крестовская – нет бы в ответ рявкнуть, как все бабки у вас в России бы сделали, – только повернулась ко мне и взглянула насмешливо. И я от этого ее взгляда таким вдруг ничтожеством себя почувствовал... А потом она наконец расплатилась. Начала складывать свои покупки в пакет – и выронила этот свой хлеб, который так придирчиво выбирала... И расплакалась. Тут я уж совсем устыдился. Кинулся, принес ей новую булку, говорю: «Возьмите, пожалуйста, и не волнуйтесь, я заплачу, конечно». А она все равно: сидит на корточках, и явно ведь больно ей приседать, батон этот злосчастный в пакет запихивает, бормочет, какая она неловкая... На хлеб, что я ей принес, даже не посмотрела: чужого, мол, ей не надо. Тот, с пола, подобрала. Вышла из магазина, бредет по Тверской... А я себя совсем подлецом чувствую. Из-за несдержанности своей и вообще потому, что я молод, успешен и дома хлеб, если на пол вдруг уроню, всегда выкидываю...