Содержание
Атаман, который не хотел плавать. с. 31
Яшка. с. 39
Идёт-бодёт коза-дереза. с 44.
Путешествие за коровьим хвостом. с. 55
Большая вода. с. 63
Красуля телится. с. 69
Мышка-норушка, которая пришла к людям. с. 72
Дружище Котька. с. 80
В нашей семье любили животных, и, верно, потому четвероногие всегда были у нас. Они были у бабушки, у дедушки, были у моих родителей, а когда я вырос и сделался самостоятельным — «вышел в люди», стали жить и у меня.
Милые воспоминания детства... Они сохраняются в памяти на долгие годы, до конца жизни, и, говорят, чем старше становится человек, тем дороже ему невозвратные дни отрочества и все, что связано с ними. Обращаешься мыслью назад, в прошлое, от которого тебя отделяют уже десятилетия, и встают, как живые, далекие и близкие видения, проходит галерея дорогих образов — отец, мать, бабушка и дедушка, близкие друзья и любимые животные... У кого не было кошки Муськи, преданного веселого Шарика, Рэкса или Верного? Сегодня я хочу рассказать о них. Ведь они тоже частица нашей жизни. Наверное, они помогли нам стать такими, каковы мы есть!..
Привычным стало называть животных «братьями нашими меньшими». Для меня они, пожалуй, даже старшие братья. Наравне со сверстниками-мальчишками они были товарищами моих игр, сопровождали в горе и радости. И когда я думаю о том, что есть люди, которые никогда не дружили с животными, не изведали радости, которую они дают, мне кажется, что и детство этих людей было менее интересным. Они не узнали чего-то важного, очень-очень дорогого.
Про дом, который нельзя забыть
Хорошо помню дедушкин дом, в котором прошли моё детство и юность.
Дом был большой, просторный, полукаменный, как говорили тогда. Первый этаж, «низ»,— кирпичный, красный; второй, «верх»,— деревянный, из бревен. Внизу, на своей ноловине, жили бабушка и дедушка, вверху — мы, то есть папа, мама и я. Внизу была большая кухня; кроме того, у стариков имелась своя, где хозяйничала бабушка. Там же работал дедушка.
Дом достался дедушке в наследство от отца, а дедушка, в свою очередь, еще при жизни передал его своему сыну, то есть моему отцу, после того как тот благополучно вернулся с гражданской войны.
Дом был с садом, с огородом; а за огородом начинался соседский огород, и, если тебе не хватало места здесь, можно было украдкой перелезть через невысокий заборчик и затеять игру в «сыщики-разбойники» там. Раздолье! «Сыщики-разбойники» была любимая наша игра. Это уж потом стали играть в Чапаева, а затем в пограничников и летчиков-космонавтов.
Сараи в два этажа были опоясаны со стороны двора длинными балконами — «антресолями». В темных, опутанных липкими тенетами и пахнущих пылью таинственных закоулках было где спрятаться, притаиться, а потом неожиданно выскочить и напугать кого-нибудь. Не хочешь играть тут — можешь зарыться в сено. Сено запасали с осени, его всегда было вдоволь.
Вот только дворовый пес Томка часто подводил. Ты спрячешься, а он найдет и рад-радешенек. Хвостом виляет, лезет к тебе; не выходишь — примется лаять и... пропало все дело! Правда, Томку днем, если ворота не закрыты, держали на цепи.
А баня! Настоящая баня, с кадками холодной воды, с каменкой-горкой. Плеснешь туда воды, а там ка-ак зашипит, вся баня наполнится паром, и в этом пару слышно, как дедушка угощает свое голое тело распаренным березовым веником. Смотреть страшно, как он себя хлещет, по спине да груди, по бокам да снова по спине! Жуть! А ему — удовольствие. Хлещет, хлещет, а потом сползет с полка, совсем ополоумев от жары, да скорей в дверь и в сугроб снега. Вываляется, из красного сделается весь белый — и опять в баню... Вот как мылись раньше!
Имелся в нашем дворе и настоящий колодец, с крышкой-домиком и ведром, привязанным к цепи, намотанной на ворот. Ручку отпустишь, ворот начнет раскручиваться, цепь быстро-быстро побежит вниз, ведро — шлёп в воду! Колодец был глубокий, и наг: строго-настрого наказали не баловаться около него. Но однажды в колодец упал котенок, и тогда папа, обвязавшись цепью, упираясь ногами и руками в рубленые стенки, осторожно сам спустился вниз и достал котенка.
Колодец выкопали, когда мама разбила цветничок во дворе и много воды потребовалось для поливки.
Мама увлекалась цветами. Цветочные горшки стояли на подоконниках на всех окнах. Цвела герань всех сортов, с весны распускались розы, альпийские фиалки — цикламены. Весь наш дом был пронизан солнечными лучами, цветы во дворе, цветы в комнатах, цветы на веранде...
Я увлекался стрельбой из лука. Раз, начертив на воротах мишень-круг, пустил стрелу; и в ту же секунду ворота открылись, показался наш квартирант, папин сослуживец. Увидев летящую стрелу, он сделал движение головой, и... стрела впилась ему в бровь. Если бы он не мотнул головой, она пролетела бы мимо; но объяснять было поздно. Я страшно перепугался, сломал лук и спрятался за колодцем. Там и нашел меня отец и задал хорошую взбучку. Но колодец в этом был не виноват.
Мне нравилось что-то строить, пилить, строгать рубанком. Я забил часть «антресолей» досками и устроил себе мастерскую — «клетку», где столярил и слесарил. Туда ко мне наведывался Томка, а однажды залетел голубь, да, настоящий живой голубь Голуби не жили у нас, вероятно, из-за обилия кошек (бабушка говорила: «Кошка в доме, мыши тише»), но все-таки иногда прилетали и садились на крышу. Голубь, вероятно, спасался от ястреба; я прихожу, а гслубок разгуливает по моему дворцу. Я сбегал за хлебными крошками, он поклевал и с того времени появлялся у меня чуть ли не ежедневно. Наверное, из-за этого голубя я не делал рогаток и не пулял в птиц.
Соседские ребята принесли железную трубу — точь-в-точь маленькая пушка, какие были в старину. Я видал их на картинках. Захотелось сделать пушку. Сказано — сотворено. Я прибил трубу к деревянному чурбаку, ребята раздобыли пороху. Зарядили.
Забил заряд я в пушку туго...
Дело было на пасхе, в дни весеннего праздника. Родители ушли в гости к родственникам, никто нам не мешал. Хорошо! А то ведь еще неизвестно, как отнесутся к твоей затее старшие.
Но только мы приготовились выпалить — поджечь порох, открылись ворота — появились отец и мама. Они вернулись раньше обещанного. Как быть? Отложить «опыт»? .
— Да у нас же без снаряда,— тоном знатока заявил кто-то из моих консультантов.— А без снаряда звука не бывает. Хоть и выстрелит, будет тихо...
Бух! Грохнуло, как из всамделишной пушки. Чурбак подскочил чуть не на полметра, «клетка» наполнилась сизым дымом, дым повалил во двор... Вот тебе и «не бывает звука!» Выскочил перепуганный отец. «Пожар?!» Опять попало рабу божьему («рабами божьми» называла всех людей наша бабушка)...
К ночи усиливался аромат цветущего душистого табака. С улицы доносились шаги запоздалых прохожих; до рассвета, охраняя мой сон, невидимый в темноте но двору тихо бродил Томка. Изредка принимались орать кошки. Но даже они были бессильны разбудить меня.
Утром отец поднимал меня, подергав за шнурок, протянутый через весь двор. Другой конец шнура был привязан к медному колокольцу над моим изголовьем.
«Дзинь, дзинь! Вставай, вставай, соня! Пора!»—звонко выговаривал колокольчик. И тотчас начинал горланить петух. Он словно ждал этой минуты. Начинался день.
...Старый, наш старый милый дом. Я даже не знаю, жив ли ты еще, дом моей юности, стоишь ли по-прежнему на том же месте на углу, или тебя нет. Ты выглядел молодцом, когда мы виделись последний раз, но прошло уже столько зим и лет…
Отчий дом! Говорят. что и после того как мы перестали жить в нем, дом еще долго н упорно называли «рябининсккм»...
Тук да тук
Город Кунгур славился кожевенными заводами и сапожных дел мастерами. Одним из них был моя дедушка.
Сколько пар обуви было сделано трудолюбивыми дедушкиными руками, скольких людей он обул! И мастер он был не последний. Обувь из-под его рук выходила красивая и крепкая — знаменитая. Недаром кунгурские сапоги да баретки (женские туфли) вывозили на Нижегородскую ярмарку и даже продавали за границей.
Дедушка сидел на круглой, обтянутой кожей седухе, в кожаном фартуке, с засученными до локтя рукавами, обнажавшими его волосатые жилистые руки, держа деревянные гвоздики во рту, неутомимо, как дятел, стучал, стучал. Навертит шилом дырок в подошве, вставит в дырку гвоздик и ловко, одним ударом забьет, вставит — забьет, вставит — забьет. Гвоздики, как спички, только еще короче, а держат — не оторвешь. Тук да тук. глядишь, к концу недели опять готово несколько пар. В суббогу дедушка относил новые сапоги нж завод, сдавал их и получал деньги за работу. От него я узнал. «о такое подметки, стельки, головки, набойки, заготовки, дратва. научился и сам чинить обувь.
«Тук-тук, тук-тук»...— ралговаривал дедушкин молоток.
Как сейчас вижу . опущенные плечи и заросший мохнатый затылок. Дед сидит спиной к двери, перед ним на низком столике, среди разложенных инструментов — иголок, шильцев, молотков, .коробочек с железными и деревянными гвоздиками торжественно восседает кошка. У ног на полу лежит собака.
— Оля, Оля! — кричит дедушка, не оборачиваясь и продолжая стучать молотком, дедушка глуховат, и у него манера кричать во весь голос — мертвый услышит.
Появляется бабушка.
Почему-то он называл бабушку Олей, хотя настоящее имя ее было — Елена Ивановна. А дедушку звали Иван Михайлович.
— Обедать пора,— заявляет дедушка.
Он, высокий, кряжистый, входя в дверь, вынужден пригибаться, не то ударится лбом о притолоку. А бабушка сухонькая, маленькая, сгорбленная, в платочке, и суетливая — беда. Всегда готова услужить, что-то принести, сделать, подать.
Дедушка встает, аккуратно снимает и кладет фартук, моет руки и садится за стол в большой комнате. Туда же переходят хвостатые спутники, а бабушка проворно орудует у русской печи заслонкой и ухватами. Прихватив тряпкой, тащит горячий горшок со щами, потом — кашу...
Отобедали — снова за работу.
Иногда, в хорошем расположении духа, дедушка поет. Певец он неважный, и песня всегда одна и та же:
Звонит звонок в тюремном замке,
Ланцов задумал убежать...
«Кто этот Ланцов и откуда он задумал убежать?» — размышлял я, слушая дедушку. Какой он, Ланцов? А дедушка тем временем повторял своим грубым голосом, наверное, уже в тысячный раз:
Звонит звонок в тюремном замке...
«Тук-тук, тук-тук...»
Скучно, наверное, сидеть вот так, день-деньской, зажав между колен заготовку, насаженную на чугунную «ногу», и без конца заколачивая гвоздочки в толстую дубленую подошву или протягивая вощеную дратву через упрямую шагреневую кожу...
А может быть, и не скучно: мастер любит свое дело. А кроме того, если не работать — что есть будешь?
Вот так они и жили. Дедушка целые дни чеботарил — тачал, сбивал сапоги, бабушка стряпала и кормила дедушку.
В будни и праздники
Такой порядок нарушался лишь в большие церковные или, как тогда говорили, престольные праздники. Накануне начиналась генеральная приборка. Дедушка собирал и прятал все инструменты, мазал волосы деревянным маслом. Бабушка мыла и скребла пол, окна, двери, расстилала чистые половики, такие чистые, что на них ступить было страшно, прыскала пихтовым маслом, вооружившись перышком, мазала им все углы и щели, залезала под столы, диван. Над оконными карнизами развешивала веточки пихты, запах пихты разносился го всему дому, казалось, пахло лесом.
В праздники обязательно стряпали пельмени. Приходили гости — родня, знакомые. Ели помногу и долго, похваливая стряпуху. Дедушка насытится и кричит:
— Оля! Не надо, не надо больше, я наелся!
Это была не шутка. Дедушка, всерьез считал: раз он сыт — так и другие должны быть сыты. Зачем варить лишнее варево пельменей. Лучше оставить для другого раза, А гости тут же сидят и слышат.
Многое у дедушки было не так, как у других. Меня, например, удивляло, что, сходив в баню, он после этого долго и основательно умывался холодной водой — вроде как смывал банный дух; летом, даже в сильную жару, ходил в валенках — больших, красных, с узорами, на подшитой толстой подошве и с загнутыми кверху носами, такие валенки продавали только на ярмарке. И теперь, когда я вижу такие валенки — а увидеть их сейчас можно лишь в музее, передо мной сразу встает мой дедушка...
На все фасоны
Говорят, человек узнается по его отношению к слабейшему. Если эта примета верна, то дедушка мой был лучший человек на свете. Представляете? Восемь живых тварей кормили его мозолистые руки. Четыре собаки и четыре кошки.
В те времена в каждом дворе была собака, а в доме кошка, да не одна, а у наших стариков имелись еще и свои причины водиться с четвероногими. Бабушка Елена Ивановна была третьей женой у дедушки Ивана Михайловича (первые две умерли), своих детей у нее не было, дедушкины дети давно выросли, обзавелись собственными семьями — а должен человек кого-то опекать, о ком-то заботиться, чувствовать, что он кому-то нужен!..
Наверное, потом:у что дедушка знал о своем недостатке — глухоте, он предпочитал общество животных: с людьми надо разговаривать, а с собакой, кошкой можно и помолчать. Не обидятся. И вообще: одному, конечно, тоскливо, хотя бы и занятому чем-то; а когда рядом есть живая душа — совсем другое дело.
Забавная компания! До обеда почти никого не видно, за исключением тех, что торчат около дедушки: где, что, кто делает — неизвестно, а как прозвучит грозное дедушкино «Оля! Оля!», так сразу сбегутся все, рассядутся вокруг стола с умильными мордочками и ждут: «Мы тоже пришли обедать».
Роска, Шарик, Пятка, Кульбик — собаки (Томка не в счет), Билко, Буско, Рыжко — кошки, точнее коты. Кличку Рыжко, или Рыжик, носили одновременно два кота, удивительно похожие. Как их различала бабушка и как они сами отличали друг друга, ведомо было только им...
Не подумайте, что это были красавцы какие-нибудь, хоть сейчас на выставку. Куда там! Невзрачнее существ было трудно вообразить. А старики не чаяли в них души.
Возглавляла всю эту компанию, конечно, Роска, хотя ее слышно было, пожалуй, меньше других. Длинная, черная, приземистая, с растянутым туловищем, острой мордочкой и кривыми, вывернутыми наружу коротенькими ножками, Роска сильно смахивала на таксу. Возможно, в родне у нее и была чистокровная такса. Все же остальные собаки были «дворянских кровей», как определял их происхождение мой отец, то есть попросту дворняги.
Роска передвигалась не спеша, вперевалку — «брюхом землю подметала», семенящей походкой и не глядя по сторонам. По попробуй тронуть — ого! Если Роску не задевали, она относилась ко всему с исключительным равнодушием. Другой такой ленивой собаки я не видал! Роска редко показывалась на улице, совершенно не интересовалась охраной хозяйского дома. Мне кажется, она рассуждала так: зачем стараться, когда и без меня караульщиков хоть пруд пруди? Большую часть времени Роска проводила во сне на своем любимом месте — голбце у русской печи. Вероятно, при рождении Роску нарекли Розой, а потом стали кликать — Роска да Роска и стала Роска. И вообще она так же походила на розу, как колючий чертополох на нежный ландыш.
Пятку прозвали Пяткой потому, что она всех, больших и маленьких, хватала за пятки. Ух и сварливая была собаченция!
Обыкновенно она яростно бросалась на прохожих, не разбирая — свой это или чужой, знакомый или незнакомый. Несмотря на маленькие размеры, собачонки этой боялись все, как чумы. Короткая шерсть Пятки была окрашена в ярко-песочный цвет. В этом было спасение для ребят нашей улицы. Завидя издали быстро приближающееся желтое пятнышко, они бросались врассыпную, громко крича: